Не мой формат - Кира Северина

— Думаешь, понял? — спросила я.

— Гарик? — Макс усмехнулся. — Гарик до сих пор уверен, что детектор работает на честном слове.

— Детектор и работает на честном слове.

— Вот видишь. Значит, Гарик умнее, чем кажется.

* * *

Вечер вылета прошёл для нас спокойно.

Народная любовь после танго и после «химии года», утёкшей в сеть быстрее, чем продюсеры успели выговорить слово «эксклюзив», работала надёжнее любого иммунитета.

Теперь уходили по одной паре — продюсеры, почуяв, что зритель распробовал вкус крови, растягивали удовольствие, как жадный ребёнок последнюю конфету.

На этой неделе детектор недосчитался одной пары: тех двоих, что весь сезон так старательно сливались с интерьером, что я, каюсь, забыла об их существовании ещё на первой неделе.

— А это кто? — честно спросила я у Макса, когда их провожали под грустную музыку.

— Без понятия, — так же честно ответил он. — По-моему, он Костя. Или Слава.

— Их представляли в первый день.

— В первый день я смотрел только на одну. На ту, что глядела на меня, как снайпер намишень.

Я пнула его под столом — чтобы не зазнавался. Внутри, совершенно неуместно, потеплело.

Семь сталошестью.

Снежана с Гариком, разумеется, остались. На сцене Снежана держала Гарика за руку и смотрела в камеру глазами женщины, чья великая любовь прошла огонь, воду и медные детекторы. Гарик смотрел в камеру глазами человека, который всё ещё не до конца понимает, на что подписался, но честно улыбается, потому что велели.

Проходя мимо меня к своему месту, Снежана улыбнулась — тепло, почти по-сестрински. Так улыбаются тому, чьё место уже мысленно заняли и даже переставили мебель.

— Береги его, Никусь, — шепнула она ласково. — Пока можешь.

«Пока можешь» мне очень не понравилось.

* * *

— Внимание, шесть пар! — Артур возник в финале вечера, свежий и беспощадный, как прогноз дождя на единственный выходной. — Вы прошли страх, страсть и высоту. Пришло время… глубины.

За его спиной на экране вспыхнула тёмная гладь огромного бассейна — с конструкциями, уходящими куда-то вниз, в синюю муть.

— На следующей неделе мы ныряем! — провозгласил он. — Испытание на задержке дыхания. Вдвоём. Под водой. Там, дорогие мои, нельзя ни поспорить, ни сострить, ни даже толком закричать.

Зал загудел.

Снежана позеленела примерно в цвет будущей воды и схватилась за волосы, как за единственное, что у неё в этой жизни осталось.

Гарик, наш поплавок, наоборот, заметно приободрился — впервые за вечер ему пообещали стихию, в которой он не утонет по техническим причинам.

А я ждала.

Ждала, что Макс, как обычно, наклонится к моему уху и выдаст что-нибудь невыносимое — про то, что подышит за меня, что глубина — его стихия, или ещё какую-нибудь наглость, от которой я привычно захочу егопридушить.

Он молчал.

Я покосилась на него.

Макс смотрел на экран — на эту синюю муть, уходящую вниз, — и впервые за всё шоу на его лице не было ни ямочки, ни усмешки, ни единой заготовки. Челюсть напряглась. Кадык дёрнулся. Один раз.

— Эй, — тихо сказала я, толкнув его локтем. — Ты чего притих? Обычно к этому моменту ты уже отпускаешь три остроты и одну угрозу.

— Берегу, — отозвался он, не отрывая взгляда от воды. Голос ровный. Слишком ровный. Я этот тон знала наизусть — сама им на вышке врала про «тон слоновая кость».

И вот тут я, гроза реалити, специалист по чтению чужих лиц, с удивлением поняла, что впервые за три недели чего-то про Максане знаю.

Что-то, что пряталось под всей этой наглостью. Что-то, связанное с тёмной, уходящей вниз водой.

«Чудно, — подумала я, переводя взгляд с напряжённого лица Макса на синюю муть экрана. — Просто глубоко, мокро и совершенно неожиданно чудно. Кажется, на этой неделе нырять придётся не только вводу».

Глава 16: Кто кого спасает

За три недели в этом аквариуме я успела выучить про Макса много нового.

Что он отдаёт лучший круассан и берёт подгоревший.

Что по утрам молчит, пока не выпьет кофе.

Что в темноте, на адреналине, на высоте сорока метров он спокоен, как удав на пенсии.

Что человек, которого я когда-то расписала «обаянием без задней мысли», прячет под этим обаянием куда больше, чем я готова была признать в печати.

Но того, что я узнала про него у бортика бассейна, не было ни в одном досье. Ни в моём. Ни в его.

Макс боялся воды.

* * *

Поняла я это не сразу. Сначала просто заметила, что он какой-тоне такой.

Нас привели к огромному крытому бассейну — тёмному, глубокому, с уходящими под воду конструкциями, между которыми, по замыслу продюсеров, мы должны были, задержав дыхание, отыскать и собрать на время всякую ерунду: ключи, замки, цифры от кода.

Вдвоём. На одном вдохе. Романтика по версии людей, которым за неё платят.

Все занервничали — нормально, по-человечески. Снежана при виде воды схватилась за волосы, как за тонущего ребёнка. Гарик помрачнел, прикидывая собственную плавучесть.

А Макс замолчал.

Просто замолчал. Никакой развязности, никаких подколок, никакого «дышать будешь через меня».

Он стоял, смотрел на тёмную гладь, и я, которая три недели изучала это лицо профессионально, увидела то, чего раньше не видела ни разу: он сглотнул. Один раз.

— Эй, — тихо сказала я, подходя. — Ты чего?

— Ничего. — Голос ровный. Слишком ровный. — Готовлюсь.

— Ты белый.

— Это освещение, — сказал он. — Тон «слоновая кость».

Я узнала собственную отмазку с вышки. И вот тут всё поняла.

* * *

Вытащить из Макса правду оказалось сложнее, чем из проворовавшегося чиновника. Но я, на минуточку, делаю это профессионально.

— Рассказывай, — сказала я, когда нам дали десять минут «освоиться» и я утянула его в дальний угол, подальше от петличек, под шум фильтров. — Что с водой?

— Ничего с водой. Вода как вода.

— Макс. Я видела, как ты шёл на двухметрового актёра с шокером. Я видела, как ты висел над пропастью и ещё успевал острить. А тут стоишь, будто перед тобой не бассейн, а очередь в налоговую первого апреля. Колись.

Он долго молчал. Смотрел на воду. А потом сказал — тихо, отрывисто, как человек, вынимающий занозу, давно вросшую в кожу:

— Мне было восемь. Озеро. Заплыл за буйки — герой. Свело ногу. Ушёл под воду. Никто секунд тридцать не замечал. — Он пожал плечами, будто это пустяк, но кадык опять дёрнулся. — С тех пор глубина и я… не дружим. Плавать я научился. Заставил себя. Но вот это, — он кивнул на тёмную толщу, — когда не видно дна и надо нырять… Это другое.