Не мой формат - Кира Северина

— Блядь, Ника… — выдохнул он дрожащим голосом. — Ты… такая узкая. Такая горячая.

— Двигайся, — попросила я почти умоляюще. — Пожалуйста, двигайся.

Он начал сразу жёстко, глубоко, с таким отчаянным, почти злым напором, что я каждый раз ударялась спиной о стену.

Я целовала его в шею, в мокрый от пота висок, и шептала ему прямо в ухо всё, что до этого две недели не решалась сказать:

— Жёстче. Ещё жёстче. Я хочу чувствовать тебя полностью.

— Ты меня убьёшь, — выдохнул он, ускоряясь. — Я сейчас кончу, как подросток.

— Тогда кончай, — выдохнула я, прикусывая его мочку. — А потом снова трахнешь меня. И ещё раз. И ещё.

Он застонал низко, почти болезненно, и начал двигаться уже совсем грубо, почти яростно, прижимая меня к стене всем телом.

Я чувствовала, как он дрожит, как напрягаются все его мышцы, и понимала, что он тоже уже на грани.

* * *

Кровать мы нашли почти случайно.

Он опрокинулся на спину, рывком потянул меня на себя — и мир на секунду перевернулся вместе со мной.

Я приподнялась и резко опустилась на него.

То, что я чувствовала, было абсолютно внове для меня. Я заполнена на всю его длину.

Я начала двигаться быстро, с каким-то злым, почти отчаянным ожесточением, но мне было этого мало.

Мне было мало. Нужно былобольше.

Сильнее.

Глубже.

И я случайно поймала тот угол, когда сильно наклонялась вперёд и тёрлась клитором о его лобок — и удовольствие ударило так резко, что у меня подкосились руки.

Я упала на его грудь, прижалась к ней всем телом, поцеловала его в шею, в место, где бешено бился пульс.

Кожа у него была горячая, почти обжигающая.

Сердце колотилось так, что я чувствовала это своей грудью. Я подняла голову и увидела его лицо — тёмное, мокрое, с совершенно безумным, голодным блеском в глазах.

Он смотрел на меня так, будто я могла его уничтожить, и он этому даже был рад.

Я снова начала двигаться, уже не контролируя себя, и оргазм накрыл меня внезапно, жёстко, без предупреждения.

— А-а-а! — застонала я, содрогаясь над ним всем телом, сжимаясь вокруг его члена так сильно, что он захрипел у меня под рёбрами.

Макс провёл ладонями по моей спине, крепко держал меня, пока я судорожно хватала ртом воздух.

Ещё несколько спазмов прошли через меня, и я едва успела прийти в себя, как он начал двигаться сам — резко, глубоко, почти грубо.

Он ворвался в меня снизу, заполняя до предела, и я уже былане в состоянии держать ритм. Его руки сжимали мои бёдра, он приподнимал меня и опускал на себя снова и снова, всё быстрее, всё жёстче.

— Ника… — выдохнул он хрипло, и в этом звуке не было ничего от его обычной ухмылки.

Только напряжение иотчаянное желание.

Я облизывала его шею, и тут он резко замер, изгибаясь всем телом, что я почувствовала, как он кончил внутри меня — глубоко, сильно, с таким низким, почти звериным стоном, что у меня мурашки пробежали по коже.

Он прижал меня к себе так, что я едва могла дышать, и бился подо мной, пока последние толчки не затихли.

* * *

Какое-то время мы просто лежали, не разнимаясь, — он подо мной, я на нём, два загнанных сердца на разной скорости.

Он отвёл налипшую прядь с моего лица. Медленно, осторожно — той же рукой, которая минуту назад держала меня совсем не осторожно.

И в этом жесте было больше, чем во всём, что мы только что натворили.

— Эй, — сказал он тихо, и в голосе не осталось ни рыка, ни наглости. — Ты как?

— Молчи, — пробормотала я ему в шею. — Если ты сейчас что-нибудь умное скажешь, я всё-таки напишу ту колонку.

Он усмехнулся — я почувствовала это грудью, — и просто прижал меня крепче.

«Один раз, чтобы отпустило» уже давно превратилось во что-то совсемдругое.

Потом были еще два раза.

Наверное, тоже чтобы отпустило.

Глава 15: Ничего не было

Проснулась я от ужаса.

Не от кошмара — от воспоминания, которое куда хуже кошмара, потому что кошмар хотя бы можно списать на несварение.

Я лежала, не открывая глаз, и проводила экстренную инвентаризацию того, во что превратилась моя жизнь за одну ночь.

Чужая рука поперёк меня — есть. Тяжёлая, тёплая, по-хозяйски расположившаяся, будто всегда тут лежала.

Чужое дыхание в затылок — есть. Ровное. Наглое даже во сне.

Подушечный вал — отсутствует. Числится пропавшим без вести. Считать погибшим при исполнении служебного долга.

Здравый смысл — там же, где вал.

«Ничего не было», — твёрдо сказала я себе.

«Былотрижды, — поправил организм, до сих пор пребывавший в состоянии лёгкого, приятного изумления. — И, между прочим, во второй раз ты сама просила добавки. Очень вежливо. Почти на коленях».

Я приоткрыла один глаз. За окном — утро. Рядом — Макс, проснувшийся, очевидно, давно, потому что лежал он, подперев голову рукой, и разглядывал меня с выражением кота, который не просто добрался до сметаны, а переехал в неё жить, прописался и подал документы на гражданство.

— Доброе утро, — сказал он.

— Ничего не было, — сказала я.

— Конечно. — Он кивнул с серьёзностью нотариуса, заверяющего заведомо подложный документ. — Абсолютно ничего. Особенно во второй раз. Которого, разумеется, тоже не было. И в третий, которого не было настолько громко, что, я думаю, его не было слышно даже в соседнем корпусе.

— Корпусодин.

— Значит, не было слышно по всей стране. В прямом эфире.

Я натянула одеяло до подбородка с достоинством сенатора, на которого пытаются повесить чужую растрату.

— Слушай меня внимательно, — сказала я. — Это была разрядка. Чисто физиологическая. Накопилось — стравили. Как пар из чайника. Чайник, заметь, не влюбляется в плиту. Чайник свистит и выключается.

— Соболева. — Он наклонился ближе, и голос упал в тот бархатный регистр, от которого по позвоночнику пробежало всё вчерашнее, в хронологическом порядке. — Вчера ты подо мной не про чайники думала. Вчера ты забыла, как меня зовут. Дважды. Я даже слегка обиделся и был вынужден напомнить. Подробно.

— Я не стонала.

— Тыпела. Без слов, но с большим чувством. Я бы сказал — сольный концерт. Аншлаг.

Я запустила в него подушкой. Он, естественно, поймал — лениво, одной рукой, не меняясь в лице. Я начинала всерьёз ненавидеть его рефлексы. Отдельной, выдержанной, как дорогой коньяк, ненавистью.

— Если хоть одна живая душа узнает… — начала я.

— Соболева. Нас снимали восемь камер. «Живых душ, которые узнают» — это вся страна