Моя жизнь и мои путешествия. Том 2 - Ной Мышковский

В целом господин Дворкин произвёл на нас хорошее впечатление. Вначале мы отправили делегацию во Владивосток, чтобы выяснить, есть ли чай в порту, а также провести переговоры с администрацией порта. В то же время мы получили письмо от делегации, что товар в том количестве, которое указал Дворкин, действительно находится здесь, в порту, что местный совет рад передать нам товар при условии, что мы заплатим около одной тысячи серебряных долларов за долгосрочное хранение. Не имея тысячи долларов для начала работы, мы обратились в американский ЦК Поалей Цион. Мы написали им, что рады были бы передать им всё дело, и что они должны прислать к нам коллегу, доброго друга Давида Пинского[72], который должен немедленно привезти деньги для оплаты порта Владивостока, а также должен потребовать все остальные товары как американский гражданин. Спустя некоторое время мы получили ответ из Нью-Йорка, что они рады прислать товарища Б. Цукермана[73] при условии, что мы вышлем ему на поездку тысячу долларов. Письмо настолько охладило нас, что мы даже не сочли нужным на него отвечать.

И именно тогда мы узнали, что китайская делегация ищет двух переводчиков, и согласились отправить с ними вышеупомянутых товарищей, зная, что у китайской политической делегации не возникнет проблем с прохождением различных фронтов Белой и Красной армий. С дороги и из Москвы мы получили два письма от нашей делегации. Больше мы от них писем не получали и больше о них ничего не слышали.

Прошло полгода и однажды я сижу в офисе помощи[74] пострадавшим от войны. Сначала входит молодой человек лет двадцати восьми, он представляется мне. Его фамилия была мне хорошо известна. Тем не менее я спрашиваю его, является ли он тем человеком, который занимает очень большую административную должность в Красном правительстве Сибири.

— Да, — отвечает он мне. — Это я, но наш разговор должен вестись только между мной и тобой, и никто не должен об этом знать.

И он мне говорит, что специально приехал из Читы, чтобы дать мне некоторую информацию о миссии Ферезовского в Москве. И объяснение его заключалось в том, что московское правительство очень хорошо относится к плану открытия еврейского трудового банка в Земле Израиля, но против него яростно борются еврейские коммунисты, и уже можно видеть, по тому как обстоят дела сейчас, что план вообще не сработает. Из-за своих симпатий к еврейским рабочим и нашим израильским устремлениям он пытался помочь Ферезовскому и его партии в их усилиях, но бывшие бундовцы и нынешние коммунисты стоят у него на пути на каждом шагу. Дошло до того, что ЧК перехватывает всю корреспонденцию от нас в Москву и из Москвы к нам, что тайная полиция знает каждый шаг Ферезовского, каждый город, который он посещает. Также, по указанию из Москвы в Чите задержан большой ящик поалей-сионистской литературы, и он советует нам применить другие средства для исполнения нашего плана. В частности, он посоветовал мне оставить всё дело московским коллегам. Они на месте лучше знают, как действовать.

Молодой человек произвёл на меня большое впечатление, и у меня не было причин ему не верить. Мы попрощались очень дружелюбно, и больше я его никогда не видел. И по сей день я уверен, что он был хорошим коммунистом и хорошим сионистом.

Через несколько лет, уже в Америке, я узнал, что Ферезовский нас предал. Он стал стопроцентным коммунистом, и правительство хорошо ему заплатило — он был назначен секретарём коммунистической молодёжной организации «Комсомол», что было одной из самых видных должностей в Советском Союзе.

И вот двадцать пять лет спустя после этого эпизода я могу рассказать, что случилось со всем товаром. Мне рассказали, что владивостокский чай вывезли чехословаки, когда они были во Владивостоке. Корма в Урге присвоил белогвардейский генерал, когда устраивал там погром, а что касается иркутского товара, то я не знаю, использовали его красные или белые. Скорее всего, белые.

И только когда я был в Израиле и встретился с коллегой из Москвы, только что прибывшим в страну, я узнал, какие шаги предпринимали московские соратники для реализации плана. Но это всё было напрасно. Мы не смогли проломить еврейскую стену.

Всё время, пока я был в Харбине, мне хотелось поехать в Россию, чтобы принять участие в работе моей партии, но мне так и не удалось этого сделать. А тут родилась моя дочь Тайбеле, и осуществить мой план поездки в Москву стало ещё сложнее. И однажды я узнаю, что недалеко от Харбина стоит советский поезд. И что там есть советский дипломат, которого я знал ещё в Америке, где он был пропагандистом ИРМ[75]. И мне захотелось поговорить с ним о своих делах. Во-первых, меня не так давно покинул мой брат Веня[76] — он уехал в Россию искать жену, которая год назад уехала из Москвы в Каменец-Подольск к родителям, чтобы родить ребёнка. В Москве был сильный голод и жуткий хаос, а в своём родном городе она надеялась найти хоть что-нибудь поесть. Прошло пару месяцев, а я ничего от него не услышал. Сказать, что поездка была опасной — не сказать ничего. Каждую секунду он видел смерть перед своими глазами, в борьбе между красными и белыми, между различными правительствами, которые возникали, как губки после дождя, и вели войны друг с другом. Тогда людей просто вытаскивали из поездов, отводили к стенке, раздевали донага и расстреливали. Я умолял его не ездить, но он всё же крайне неохотно отправился. И тогда я был уверен, что его убили. Тем не менее искра надежды всё же теплилась — а вдруг? Дипломат и его жена были хорошими друзьями с моим братом. Может быть, подумал я, они что-то о нем знают. Во-вторых, недавно я получил от ХИАС список лиц в России, которых разыскивают американские родственники и никак не могут узнать, живы ли они, и если да, то где они находятся. Нам в Харбине было невозможно найти этих родственников в России, поэтому я подумал, что он мне в этом очень поможет, сможет сделать это через свой дипломатический пост. Я решил пойти к нему по этому поводу.

Его поезд стоял в нескольких милях от Харбина, и я поехал туда. Я приезжаю. Вижу поезд с красной лентой, на которой золотыми буквами