Моя жизнь и мои путешествия. Том 2 - Ной Мышковский

вопрос о том, следует ли приглашать нашу партию в качестве члена комитета. Лично у меня не было большого желания идти. Но наш Дальневосточный комитет Поалей Циона решил, что мы должны пойти и выступить там со всей нашей программой. В качестве наших представителей нами были избраны три члена: товарищи Шафсин, Ферезовский и я. Подходим ближе и уже встречаем каких-то бундовцев, новоиспечённых коммунистов и одного из Народной партии, быстро превратившегося в ярого революционера. Председателем был бывший народоволец Павлов, старый борец ещё со времён «Народной Воли», о котором говорили, что он по происхождению еврей. Я лично питал к нему большое уважение.

Бывший бундовец выступает против нас с обвинением в том, что мы гражданская партия, не интернационалисты, ведём вполне сепаратистскую политику и пропаганду и поэтому нам не нужно быть представленными в ревкоме. Затем выступил тов. Шафсин, который раскритиковал бундовца, и был ряд речей за и против. С нашей стороны каждый товарищ несколько раз выходил выступать. Я говорил о положении еврейских масс в странах их рассеяния и в странах, где евреи живут кучно и в большом количестве. Что касается эмиграции, она проистекает из нашего ненормального развития и существования Земли Израиля, как точки концентрации еврейских широких масс, где они смогут начать новую национальную жизнь. Встреча длилась целый день, сопровождаясь горячими речами с обеих сторон. Члены-христиане очень внимательно слушали наши речи. Просто проглатывая каждое слово. Задавали нам открытые вопросы дружелюбным тоном. Вечером новая волна ложных обвинений еврейских коммунистов в наш адрес. А у председателя Павлова теперь кончилось терпение:

— Чего ты от них хочешь? Это трое преданных евреев-коммунистов, которые работают среди еврейских рабочих.

Обсуждение продолжилось на следующий день, но без энтузиазма. Лично меня вопрос очень мало интересовал. Харбин не находится на территории России, здесь ничего нельзя сделать, и решения не могли иметь никакого эффекта. Для меня было важно лишь то, что коммунисты-христиане лучше нас поняли и с большой симпатией отнеслись к нашим идеям.

Спустя некоторое время приехала китайская делегация в Москву, и ей понадобилась пара переводчиков, хорошо знавших и китайский и русский языки. И делегация пригласила поехать с ними двух наших товарищей Ферезовского и Плотника. Мы давно ждали такой возможности связаться с Москвой и с радостью разрешили двум коллегам поехать вместе с делегацией. По дороге Плотник заболел. В Челябинске он получил заражение крови. Его увезли в Москву. Затем в Москве состоялись заседания Коминтерна. Когда члены Коминтерна узнали о прибытии китайской делегации и состоянии тов. Плотника, они прервали заседание, поместили его в лучший госпиталь, пригласили лучших профессоров, сделали всё возможное, чтобы спасти его. Но все эти меры не помогли, и на третий день он умер, и Коминтерн устроил ему грандиозные похороны.

Товарищи Плотник и Ферезовский имели миссию и от нас, Поалей Циона. Во-первых, связать нас с ЦК Российского Поалей Циона, во-вторых, прислать нам все периодические издания и книги, которые они издают, и в-третьих, работать там над созданием еврейского рабочего банка в Израиле. При чём здесь банк трудящихся? А вот при чём.

За некоторое время до этого ко мне зашёл мой друг Ферезовский и рассказал, что к нему обратился богатый сибирский еврей из Иркутска по фамилии Дворкин, с тем, что он хочет отдать всё своё богатство, находящееся в России и Китае нашей партии — Поалей Цион.

Мы пригласили г-на Дворкина присоединиться к нам, и он рассказал нам: двенадцать лет назад он, молодой сионист-энтузиаст, уехал в Землю Израиля. Там он работал на различных тяжёлых работах. Он рыл колодцы, резал камни, жил в тяжелейших условиях в колониях, пока не стал охранником (при этом он показывает мне фотографию охранников в Земле Израиля, все на белых арабских лошадях, одеты в арабскую одежду, и среди компании я узнаю одного — нашего гостя). Они, охранники, жили как святые, отказывались от всех удовольствий, жили в неописуемой нищете, каждую ночь рискуя своей жизнью с единственной целью — защитить благополучие еврейских колонистов. Он прожил в Земле Израиля восемь лет, и всё это время его жизнь была ещё хуже, чем у китайских кули. Так жили все его товарищи-охранники. И помощи было ждать неоткуда. В конце концов он решил вернуться в Сибирь, накопить там крупную сумму денег, вернуться с этой суммой в Израиль и пожертвовать её еврейским рабочим, особенно охранникам. В 1913 году он вернулся в Сибирь и первое время работал на своего отца, богатого сибирского купца, а затем, когда Россия вступила в войну, стал работать на себя, совершенно самостоятельно. И ему это понравилось. Он заработал много денег, но не смог реализовать своё желание просто из-за того, что из-за войны он не мог поехать в Землю Израиля, и в то же время какой-то голос говорил ему — «не смей ехать теперь. Тебе нужно заработать больше денег сейчас, когда у тебя есть такая возможность. После этого ты сможешь покупать землю для стражников, строить им дома, обеспечивать их садами, полями». Его капитал рос и рос, пока он не стал военным миллионером. И он ждал, пока закончится война, и он сможет поехать в Израиль со своими капиталами. Но вместо этого пришла революция с гражданской войной, и большевики завладели его богатством, состоявшим из различных товаров, «для учёта», т.е. они сохранили товар. На данный момент всё записано на его имя, и он хочет передать это нашей партии, потому что, во-первых, это — легальная партия, с которой считается новая власть, и во-вторых, он близок нам — он тоже ученик Борохова и, если Израиль откроет еврейский рабочий банк, он бы хотел, чтобы сумма была использована для создания банка, который непременно будет носить имя Борохов-банк.

— Что за товар у Вас есть и где он? — спросил я его.

— Недалеко отсюда, в порту Владивостока у меня миллион пакетов чая. Каждая упаковка весит четверть фунта, что означает в общей сложности 250 тысяч фунтов чая. В Урге[71], недалеко от китайской границы, у меня есть целый склад кормов: корм для сибирских животных, который стоит гораздо дороже чая, а в Иркутске у меня десять вагонов фуража: разные виды кормов, масло, кофе, какао, бобы, рыба, икра и другое.

— Сколько может всё это стоить?

— Фиксированных цен нет из-за войны, революции и гражданской войны. Если посчитать по довоенным ценам, то стоимость товара теперь превышает полмиллиона американских долларов.

Я попросил его прийти на заседание ЦК, и он пришёл со всем готовым: принёс подробный отчёт по всем товарам.