Моя жизнь и мои путешествия. Том 2 - Ной Мышковский

За такую комиссию было тридцать членов и десять против. Но оппоненты сделали всё возможное и даже невозможное, чтобы такая комиссия не была создана. В основном скандалы вызывали бундовцы. И долгое время мы не могли избрать такую комиссию. Сионисты использовали политику, дипломатию, различные уловки, чтобы при объединении была создана такая комиссия. Только мы — Поалей Цион и Цеирей Цион поставили вопрос радикально, такую комиссию необходимо создать немедленно. И тут началась череда скандалов со стороны Бунда. Да и вообще скандалы в буквальном смысле этого слова. Я приведу здесь лишь один из них. Зал заседаний полон. Кроме нас, сорока членов комитета, гостей, наверное, шестьсот, нет ни одного свободного места, потому что в повестке дня создание Палестинской комиссии. Все очень заинтересованы в переговорах. Все возбуждены. Все настроены воинственно. Все крайне напряжены. Мы приближаемся к новой битве. Наш председатель, сионист доктор Равикович[68], который уже участвовал во многих битвах за свою сионистскую «карьеру», открывает встречу подходящей речью. Слово получает бундовец, который приводит все свои доводы в пользу отсутствия такой комиссии в объединении, тогда я беру слово и выступаю за такую комиссию. Своими словами я объясняю, что не могу представить себе еврейское объединение, где не должна была бы быть создана такая комиссия, и отвергаю доводы бундовца. Берёт слово Кац от «Молодёжи Сиона» и некто от «Агудат Исраэль»[69], а затем Бейнер — от Народной партии. После всех этих речей началась борьба между поалей-сионистами и бундовцами. В борьбе люди нападали друг на друга лично. И когда бундовец оскорбил лично меня, я взял слово и заявил, что никогда в жизни не был предателем, спекулянтом или эксплуататором. Сильнее всего ответ ударил по бундовцам, у которых с этим было немало проблем. Бундовка швырнула в меня стакан горячего чая. Он ударил не меня, а моего соседа, поалей-сиониста Шафсина, редактора нашей «Палестины и диаспоры». В то же время я заметил, что ко мне бежит бундовец со стулом в руке, я схватил бутылку и швырнул в него. У нас, Поалей Цион, тогда была самооборона, руководителем которой был наш товарищ Невлер. Он достал из кармана револьвер, положил его на стол и торжественно заявил, что тот, кто оскорбит Мышковского словом или делом, не выйдет из зала живым, а, чтобы показать, что он настроен серьёзно, он крикнул: «Здесь самооборона и мои коллеги заняли «стратегические позиции». А теперь, — закончил он, — пусть все выйдут из зала». Он выключил часть ламп в зале, и толпа начала расходиться. А меня проводили домой при «почётном карауле».

Таких встреч было несколько и Бунд угрожал выйти из объединения. И конец действительно оказался таким, потому что комиссия была избрана, а Бунд вышел из объединения.

Палестинская комиссия издавала свой журнал «Сибирь и Палестина»[70] на русском языке, и я был избран соредактором журнала.

Центральный Комитет левого Поалей Цион на Дальнем Востоке

Во время революции

По правде, я уехал из Америки из-за революции в России. Я всеми фибрами души хотел участвовать в ней, хотел расширять и углублять её, но это должно было быть сделано мной с целью работы в революции в интересах моего народа, что также отвечало и интересам всех людей, живущих в самой большой стране мира — России. Я верил, что я, как еврейский интеллектуал, как преданный сын своей нации, должен бороться за евреев в революции, чтобы создать условия, при которых они смогут развиваться социально и национально настолько свободно, насколько это возможно. Я думал, что революция даст нам все возможности для пролетаризации. Т.е. мы должны иметь возможность перейти к земледелию, основав крупные еврейские колонии на определённой территории России. Нам следует войти во все отрасли промышленности, как в малые, так и в крупные. В районах компактного проживания евреев евреи должны иметь национально-культурную автономию. Меня сильно возмутило то, что во время революции еврейская интеллигенция в своём подавляющем большинстве приняла сторону великороссов, влилась в ряды революционных великороссов, совершенно пренебрегая интересами наших бедных еврейских масс. В русскую революцию я вошёл как поалей-сионист и всё время боролся за программу Поалей Циона. И будучи поалей-сионистом, моя программа была левой, почти большевистской. Большевистскую революцию я пережил с огромной радостью. С огромной радостью я прошёл тогда со всеми революционерами по улицам Харбина, с огромной радостью праздновал победу большевиков, а после выступил на массовом митинге железнодорожников за революцию и против иностранной интервенции. Я говорил в то время, когда нам грозили, что нас разорвут солдаты Хорвата, солдаты старой царской армии, и мы этого опасались, но пролетарский митинг прошёл без единого выстрела. Мы участвовали позднее в разоружении старой русской полиции, в захвате почты и телеграфа. Мы, поалей-сионисты, когда возникли погромные настроения, организовали самооборону, в которую была включена наша партия, некоторые беспартийные рабочие и некоторые железнодорожники-христиане, которых привлёк наш друг Спиртус, железнодорожник. Самооборона была хорошо вооружена, её штаб долгое время находился в укромном месте — в еврейской гимназии и оставался тайной для внешнего мира.

И самооборона нам очень помогла во многих начинаниях в те бурные дни…

Я точно помню один случай. В Харбине я был ещё совсем новичком. Перехожу главную улицу Харбина — Китайскую улицу. Вдруг я заметил, что евреи куда-то бегут, забегают в столовые, в магазины, во дворы или в дома. Пройдя небольшое расстояние, я увидел матроса с русским офицером, переходивших улицу, и матрос всё время кричал: «Бей жидов, спасай Россию». Я с необычной для меня смелостью подбежал к матросу и ударил его кулаком по лицу так, что он свалился в руки офицера, весь в крови. Он перестал кричать, и евреи вышли из своих укрытий.

В то время мы, поалей-сионисты, были единственными среди еврейских партий, которые были близки к коммунистам. В России мы приспособились к новым порядкам, создали батальоны Борохова, которые и в военном, и в моральном плане очень помогли революции.

Бунд в то время был антиреволюционным. Даже в Харбине они были за интервенцию. На заседании правления Еврейского культурного клуба они проголосовали за интервенцию, а я отдал единственный голос против. Лишь когда большевики добились успеха на всех фронтах, стойкие противники большевистской революции быстро остыли и стали новоиспечёнными большевиками. В Бунде осталась лишь небольшая часть. Некоторые из новоиспечённых коммунистов доставили мне немало хлопот.

В одно прекрасное утро наша партия получила приглашение от ревкома прийти на собрание, на котором будет обсуждаться