Любовные драмы сестёр Гончаровых - Лариса Андреевна Черкашина

Сам император Наполеон III соизволил несколько раз гостить в Сульце, в фамильном замке Дантесов. О, достойный предмет гордости карьериста-сенатора! Вспомним, Виктор Гюго не жалел для последнего монарха Франции самых уничижительных сравнений, называя его «подленьким человечишкой», «пигмеем», «шакалом» и «ничтожеством». Вот уж, верно, под стать друг другу оба «приятеля»!

В бытность Дантеса мэром Сульца его стараниями, всё же он числил себя роялистом, над порталом городской мэрии разметал тяжёлые крылья золотой орёл, символ имперской Франции.

Августовский день 1863‐го стал памятным для пятидесятилетнего Дантеса: не без тщеславия примерил он пышные эполеты офицера Почётного легиона. Замечу, тот год запечатлён и в семейной хронике Гончаровых-Пушкиных-Ланских, только памятью иного рода: в ноябре не стало на белом свете Наталии Николаевны, и настоятель Казанского собора совершил чин отпевания над бывшей его прихожанкой.

Ну, а сам Дантес продолжил делать успехи в военной и политической карьере, добившись звания командора. Но тут грянула революция 1870 года, похоронившая Вторую империю во Франции. А следом – Франко-прусская война и захват Германией части Эльзаса. Чутко, впрочем, как и всегда, внимая веянию времени, Жорж Дантес предпочёл за нужное обратиться в обывателя и довольствоваться тихой провинциальной жизнью.

Барон Жорж Дантес-Геккерн. 1860‐е гг.

Нет, не заслужил Дантес ни чинами, ни званиями, ни наградами доброй памяти в потомстве. Его проклятием стала роковая дуэль в январском Петербурге. Однажды французский романист Поль Эрвье сравнил убийцу русского поэта с Геростратом: «Если д'Антес принёс смерть Пушкину, то Пушкин дал ему бессмертие, как Эфесский храм Артемиды тому, кто его разрушил».

Якобы встречая на европейских курортах русских, Жорж Дантес рекомендовался: «Барон Геккерн, который убил вашего поэта Пушкина». О том упоминает Александр Никитенко, профессор русской словесности, литературный критик и цензор: «На днях, когда мы гуляли с нашей милой знакомой М.А.С., и этот человек нам снова встретился, она сказала: «Знаете, кто это? Мне вчера его представили, и он сам мне следующим образом отрекомендовался: “Барон Геккерн, который убил вашего поэта Пушкина”. И если бы вы видели с каким самодовольством он это сказал, – прибавила М.А.С., – не могу вам передать, до чего он мне противен! И действительно, трудно себе вообразить что-либо противнее этого, некогда красивого, но теперь сильно помятого лица, с оттенком грубых страстей… При Наполеоне III он был сенатором, но теперь лишён всякого значения. О его семейных обстоятельствах говорят очень дурно; поделом коту мýка».

Было ли то на самом деле или те слова Дантесу, ненавидимому русскими, ему приписаны? Мог ли он их произнести?

Важно другое – говорил так барон или нет, он это сделал. Итальянская исследовательница Серена Витали нашла пронзительно-точные слова его «деянию»: «Только в России убийство Поэта равно Богоубийству».

Вспоминал ли на закате дней барон Дантес-Геккерн о жизни в Петербурге, о том, как «отблагодарил» русских за гостеприимство, каялся ли в своём смертном грехе? Судя по его настрою, нет. Напротив, чрезвычайно гордился жизненными успехами. Внук барона Луи Метман почти дословно передал «дедушкину благодарность» фатуму: «Дед был вполне доволен своей судьбой, и впоследствии не раз говорил, что только вынужденному из-за дуэли отъезду из России он обязан своей блестящей политической карьерой, что, не будь этого несчастного поединка, его ждало незавидное будущее командира полка где-нибудь в русской провинции с большой семьёй и недостаточными средствами».

«Достижения» Дантеса в России: убил русского гения и женился на русской барышне. И то и другое будто бы сделано им нехотя, по чужой воле, очень злой и завистливой.

…Одну из глав «Пиковой дамы» Пушкин предварил эпиграфом: «Homme sans moeurs et sans religion!», что с французского переводится как «Человек, у которого нет никаких нравственных правил и ничего святого!»

Да и героиня повести Лизавета Ивановна, воспитанница старой графини, слышит отзыв о своём незнаемом пока ею поклоннике – «у него профиль Наполеона, а душа Мефистофеля» и «что на его совести по крайней мере три злодейства». А затем и сама называет Германна «чудовищем».

Будто к самой Екатерине Гончаровой относится позднее прозрение героини:

«Итак, эти страстные письма, эти пламенные требования, это дерзкое, упорное преследование, всё это было не любовь!»

И вновь пушкинское пророчество:

«Не чувствуя раскаяния, он (Германн) не мог однако совершенно заглушить голос совести, твердившей ему: ты убийца старухи!»

Как всё это, однако, соотносится с характером и судьбой избранника несчастной Екатерины! Есть в том некий мистицизм: и сама повесть, где вымысел искусно переплетён с реальностью, написана осенью 1833‐го, – именно тогда Дантес вступил на русский берег, опубликована же в следующем, судьбоносном для Екатерины Гончаровой году, когда в Петербурге впервые ей встретился красавец-сердцеед.

Появляется на страницах повести непреложный атрибут дуэли: пистолет, направленный Германном на старую графиню, есть упоминания о «поединке» и «приёмном сыне». А строки о «роковой среде» заставляют поистине содрогнуться – ведь именно в среду на Чёрной речке прогремел смертельный выстрел!

Совершенно необъяснимо, но в «Пиковой даме» Пушкин назвал свой последний час, угадав его вплоть до минуты: «Он взглянул на часы: было без четверти три. Сон у него прошёл; он сел на кровать и стал думать о похоронах графини».

«Пиковая дама», в переводе Проспера Мериме, «соавтора» русского гения, увидела свет во Франции в 1849‐м и тотчас стала там самым известным творением Пушкина. «Я нахожу, – писал именитый переводчик другу поэта Сергею Соболевскому, – что фраза Пушкина совершенно французская фраза, то есть французская фраза XVIII века, потому что нынче разучились писать просто».

О повести, имевшей фантастический успех среди читателей, заговорили: о ней горячо спорили, ею восторгались.

Значит, мог полюбопытствовать и прочесть «Пиковую даму» на родном ему языке и Жорж Дантес. Но вряд ли барон содрогнулся от тех провидческих фраз, будто обращённых к нему покойным поэтом напрямую, из другого мира… Нет, Дантес не сошёл с ума подобно пушкинскому Германну!

Герб эльзасского города Сульца

Он по-прежнему благоденствовал, подчас скромно именуя себя «виноградарем» из Сульца.

Путешествие в Эльзас

Как-то, встречаясь с Ксенией Сергеевной Любомировой, наследницей рода Гончаровых, часто слышала от неё о судьбе несчастной баронессы. Мне казалось странным, что она так рьяно защищает свою далёкую родственницу. «Понимаешь, – пыталась втолковать она мне, – ведь Екатерина не виновата. Так уж случилось, что она влюбилась в этого прохвоста Дантеса. Влюбилась как кошка!»

Ксения Сергеевна, первая из нынешних Гончаровых, побывала в Сульце. Я хорошо запомнила её яркие