Любовные драмы сестёр Гончаровых - Лариса Андреевна Черкашина

class="p1">Кто знает, скольких душевных мук стоили младшей Таше эти строки! И сколь много в них кротости и такта! Ничем не посмела попрекнуть Катю, повинную в том, что ныне все свои наряды приходится ей сменить на «чёрный шлафор».

В письме упоминается некая мадам Сиркур, готовая предложить сёстрам модные парижские уборы. Да, это же родная сестра Семёна Хлюстина, что прочила некогда в мужья Катеньке младшая Таша! Анастасия Семёновна, в замужестве графиня де Сиркур, – близкая приятельница Катрин, она обожает и свою бывшую соседку по калужскому имению, и её красавца-мужа, не уставая им восхищаться.

И если многие русские, жившие тогда в Париже, отказывались принимать чету Дантесов-Геккерн, то двери дома госпожи де Сиркур были всегда распахнуты перед ними. Не только в Париже, но и в Вене не желали видеть у себя ни барона, ни баронессы из Сульца. Вспомнить хотя бы признание графини Долли Фикельмон, бывшей в то время с супругом-послом в австрийской столице: «Мы не увидим госпожи Дантес, она не будет бывать в свете и в особенности у меня, так как она знает, что я смотрела бы на её мужа с отвращением».

Графиня Анастасия де Сиркур, урождённая Хлюстина, подруга Катрин Дантес

Но вернёмся к мадам Сиркур. Объективности ради стоит заметить, что Анастасия Семёновна слыла весьма образованной дамой, – владела немецким, французским и английским, изучала древнерусскую литературу, историю религии, постигала философию, её литературный салон в Париже, близ Елисейских Полей, пользовался благосклонным вниманием знаменитостей того времени. Француз-супруг, граф Адольф де Сиркур, разделял взгляды и пристрастия жены, изучал историю и философию, сотрудничал с одним из литературных журналов.

Перу графини принадлежат статьи о русской литературе. Более того, она была знакома с Пушкиным и оставила восторженный отзыв от встречи и бесед с ним в Петербурге, где в 1835‐м побывала вместе с супругом.

Уже после гибели поэта графиня де Сиркур будет писать Василию Жуковскому: «В течение этого, слишком короткого пребывания в Петербурге, я часто видела Пушкина… Его дар прозрения по отношению ко всему, что он видел только умозрительно, поразил меня так же, как поэтический оборот, который по поводу всего принимала его мысль без его ведома. Его беседа обнаруживала зрелость, которую я ещё не находила в его лучших стихах».

Непостижимо, как разумение русского гения уживалось у мадам Сиркур с дружескими чувствами к его убийце!

…Всеми силами выстраивает баронесса Катрин в письмах в Россию мнимую семейную идиллию. Чуть оправившись от родов, физических и моральных страданий (увы, опять она разрешилась дочерью!), пишет в Полотняный Завод, будто вновь уверяя всех и прежде всего себя, как счастлива она в новом отечестве!

«Я чувствую себя превосходно, уже три недели, как я совершенно поправилась. Вот что значит хороший климат, не то что, не прогневайся, в вашей ужасной стране, где мерзнут с первого дня года и почти до последнего. Да здравствует Франция, наш прекрасный Эльзас, я признаю только его. В самом деле, я считаю, что, пожив здесь, невозможно больше жить в другом месте, особенно в России, где можно только прозябать и морально, и физически». Письмо Катрин брату датировано 1840 годом, и жизнь её в «прекрасном Эльзасе» будет отмеряна всего лишь тремя годами…

Баронесса Екатерина Дантес-Геккерн. (Фрагмент). Художник А. Бельц. 1840 г.

Тоска по родине, по близким людям нет-нет да и прорывалась в посланиях к Дмитрию: «Иногда я переношусь мысленно к Вам и мне совсем нетрудно представить, как Вы проводите время, я думаю, в Заводе изменились только его обитатели… Напиши мне обо всём, об изменениях, что ты делаешь в своих владениях, потому что, уверяю тебя, дорогой друг, всё это меня очень интересует, может быть, больше, чем ты думаешь, я по прежнему очень люблю Завод, ведь я к нему привыкла с раннего детства…» Екатерина, по сути, глубоко одинока среди чужих людей и даже в собственной семье, где она, увы, нелюбима.

Среди многих разочарований самая большая и неподдельная её радость – дочери, три прелестных сестрёнки: Матильда-Евгения, Берта-Жозефина и Леони-Шарлотта. С какой материнской гордостью Екатерина рассказывает о них любимому брату: «Мои дети так же красивы, как и милы, и особенно, что в них замечательно, это – здоровье: никогда никаких болезней, зубки у них прорезались без малейших страданий, и если бы ты увидел моих маленьких эльзасок, ты бы сказал, что трудно предположить, чтобы из них когда-нибудь вышли худенькие, хрупкие женщины… В любую погоду, зимой и летом, они гуляют; дома всегда ходят в открытых платьях с голыми ручками и ножками, никаких чулок, только очень короткие носочки и туфельки, вот их костюм в любое время года. Все при виде их удивляются и ими восхищаются. У них аппетит, как у маленьких волчат, они едят все, что им нравится, кроме сладостей и варенья».

Да, баронесса нежная и заботливая мать, не чаявшая души в своих девочках, и ей доставляет истинное наслаждение слышать похвалы горожан в адрес её милых крошек. О старшей Матильде она замечала: «Все удивляются её поразительному сходству со мной»; восхищалась и второй дочерью: «Берта… очень хороша, она блондинка с голубыми глазами». После рождения третьей девочки, увы, нежеланной для матери, Екатерину Николаевну буквально обуревает желание подарить мужу столь долгожданного наследника.

Дочери четы Дантес-Геккерн. Слева направо: Леони, Матильда и Берта. Художник Л. Фишер. 1843 г.

Известно, что в марте 1842‐го ей пришлось пережить материнское горе: родился мальчик, но, к несчастью, мёртвый… По обету, данному бедной Катей, она, босая, совершала каждодневные паломничества в одну из церквей бенедиктинского монастыря Тиренбах, в базилику Нотр-Дам де Тиренбах (Notre-Dame-de-Thierenbach) или Пресвятой Марии Помощницы. И усердно молилась перед святым образом, прося Мадонну даровать ей желанного сына. Верно, обещая духовно переродиться, став истинной католичкой.

Вот как звучит то семейное предание из уст племянницы Александры: «У неё (Екатерины) одна за другой родились три дочери, своим появлением на свет нанося ей тяжёлый удар. Она знала, что муж жаждет иметь сына, и хваталась за эту мечту, как за последнее средство вызвать в нём искру благодарной любви.

Экзальтированный склад ума приготовлял в ней благоприятную почву для католической пропаганды. Искусный аббат улавливал страждущую душу для царства небесного земной приманкой. Он настойчиво твердил ей, что Мадонна сжалится над ней, прекратит её душевные муки, даруя сына, но необходимо отречься от еретических верований: тогда она заслужит любовь мужа и в единой истинной римской