Любовные драмы сестёр Гончаровых - Лариса Андреевна Черкашина

осмелились нанести Пушкиным свадебный визит, но поэт визита не принял, объясняя, «что между его семьей и семейством свояченицы он не потерпит не только родственных отношений, но даже простого знакомства, и что ни их нога не будет у него в доме, ни его – у них».

Позднее князь Вяземский весьма образно заметил, что «анонимные письма… лежали горячею отравою на сердце Пушкина» и что чувствительный к вопросам чести поэт не мог забыть прежних оскорблений.

Пушкин верен своему слову и не желает участвовать в том свадебном фарсе. Но ловко закрученную интригу, словно круто заведённую пружину, не остановить. События, что разыгрывались далее, не могли не переполнить чашу терпения поэта.

Вот засверкал яркими красками январский новогодний бал. Краткая, но столь значимая дневниковая запись Александра Тургенева: «Бал у французского посла (барона де Баранта. – Л.Ч.). Прелесть и роскошь туалетов. Пушкина и её сестры».

Значит, вновь взоры гостей обращены на трёх сестёр, а точнее, на старшую Катрин и младшую Натали. А что же молодой супруг Жорж Дантес? Василий Жуковский с присущей поэту-мудрецу прозорливостью отметит лживость его натуры: «После свадьбы. Два лица. Мрачность при ней (Натали Пушкиной). Весёлость за её спиною. При Тётке (Екатерине Загряжской) ласка к жене; при Александрине и других, кои могли бы рассказать, грубости. Дома же весёлость и большое согласие».

Вот уж, воистину, двуликий Янус, как древнеримское божество с двумя лицами, с юношеским и старческим, глядящими в разные стороны! Будто не к императору Александру I, а – лицемеру-французу устремлены те разящие пушкинские строки:

К противочувствиям привычен,

В лице и в жизни арлекин.

Александра Гончарова психологически точно обрисовала положение замужней сестры в свете и семейном кругу: «Всё кажется довольно спокойным. Жизнь молодожёнов идёт своим чередом. Катя у нас не бывает; она видится с Ташей у Тётушки и в свете… иногда хожу к ней… но признаюсь тебе откровенно, что бываю там не без довольно тягостного чувства… Катя выиграла, я нахожу, в отношении приличия, она чувствует себя лучше в доме, чем в первые дни: более спокойна, но мне кажется, скорее печальна иногда».

Важно замечание умницы Сашеньки, подметившей, что у сестры в новой её квартире, что в доме Голландского посольства, «всё кажется довольно спокойным». Увы, семейное счастье печальной Кати, выигравшей лишь «в отношении приличия», – только видимость…

Большой бал у графской четы Фикельмон, в доме австрийского посланника. Дантес верен своей низкой привычке – не отходить от Натали Пушкиной, осыпая её комплиментами. И в то же время – передавать гостям оскорбительные анекдоты о ревности Пушкина и неверности Натали, сочинённые им самим в «соавторстве» с Геккерном-«отцом».

И снова бал, назначенный на 23 января, – на сей раз Пушкины приглашены к графу Ивану Илларионовичу Воронцову-Дашкову. Отказаться невозможно – ведь бал у обер-церемониймейстера двора считался главным светским событием, «изюминкой» сезона.

Среди гостей «самого блестящего, самого модного и привлекательного дома в Петербурге» и чета новобрачных: барона и баронессы Дантес-Геккерн. Но молодой муж ведёт себя крайне неподобающе, даже вызывающе по отношению к Натали Пушкиной, словно желая показать свету, что его недавняя женитьба не более чем ширма. Николай Любимов, петербургский знакомец поэта, замечает, что женатый Дантес «не устыдился опять возобновить при всех и как бы в явное поругание над Пушкиным свои ухаживания за его женой». Позже он назовёт убийцу поэта «новым Геростратом».

Графиня Долли Фикельмон записывает в дневнике: «На одном балу он (Дантес) так скомпрометировал госпожу Пушкину своими взглядами и намёками, что все ужаснулись, и решение Пушкина было с тех пор принято окончательно».

Что же молодая супруга? Увы, она вновь довольствуется ролью молчаливой наблюдательницы. Хотя некоторые каламбуры обожаемого мужа задевали не только честь младшей сестры, но и её самой! Неприличные шутки и скабрезности гости не без удовольствия шёпотом передают друг другу: как же остроумен этот милый балагур Жорж!

Следующим январским днем – Пушкины в гостях у Мещерских. Ухаживания Дантеса вновь продолжаются. За «сентиментальной комедией» пристально наблюдает Софья Карамзина: «Пушкин скрежещет зубами и принимает своё всегдашнее выражение тигра, Натали опускает глаза и краснеет под жарким и долгим взглядом своего зятя, – это начинает становиться чем-то большим обыкновенной безнравственности; Катрин направляет на них свой ревнивый лорнет…»

В письме Софьи Николаевны есть одно важное замечание: весь спектакль разыгрывается «к удовольствию общества», великосветская «публика» чуть ли не рукоплещет от восторга. Но поэт уже принял решение. Пока тайное.

Вечером 25 января княгиня Вера Вяземская встречала гостей: Пушкина с супругой и свояченицей Азей, Дантеса с молодой женой…

Княгиня почти дословно сумела передать свою беседу с поэтом, так поразившую её: «Смотря на Жоржа Дантеса, Пушкин сказал мне: “Что меня забавляет, это то, что этот господин веселится, не предчувствуя, что ожидает его по возвращении домой”. – “Что же именно? – сказала я. – Вы ему написали?” Он сделал утвердительный знак и прибавил: “Его Отцу”. – “Как! Письмо уже послано?” – Он сделал тот же знак. Я сказала: “Сегодня?” – Он потёр себе руки, опять кивая головой. – “Неужели вы думаете об этом? – сказала я. – Мы надеялись, что всё уже кончено”. Тогда он вскочил, говоря мне: “Разве вы принимаете меня за труса? Я вам уже сказал, что с молодым человеком моё дело было окончено, но с отцом – дело другое. Я вас предупредил, что моё мщение заставит заговорить свет”».

Екатерина Дантес-Геккерн. Художник Ж.-Б. Сабатье. 1838 г.

В конце того же вечера княгиня Вяземская оповестила графа Виельгорского о письме-вызове поэта.

Утром следующего дня барон Геккерн вскрывает то письмо, где каждое слово подобно выстрелу, и приходит в неописуемое смятение. Такого послания, где его, дипломата, уподобляли грязной сводне, читать ему не доводилось. Смириться же с этой убийственной правдой значило погубить себя, погубить карьеру! Что же предпринять?! Он ведь посланник, да и с такой удобной жизнью расставаться вовсе не хочется. Весьма образно однажды заметила современница, что его, барона Геккерна-старшего, «потрясённая физиономия… впервые отказывается повиноваться дипломату».

Почтенный «папаша» бросился к графу Строганову с просьбой дать ему дельный совет, и тот его дал: за «отца» пусть ответит «сын», без дуэли после таких оскорблений не обойтись!

«Вот пистолеты уж блеснули»

Как причудливо и долго шла таинственная подготовка к дуэли! И пророчества ворожей, и собственные предчувствия поэта, и реальные жизненные обстоятельства вели к одному-единственному дню – 27 января 1837 года.

Осталось свидетельство Жуковского, сколь хладнокровно дожидался развязки дела Пушкин и с каким невероятным достоинством вёл себя перед