Любовные драмы сестёр Гончаровых - Лариса Андреевна Черкашина

потому, что его страсть к Natalie ни для кого не была секретом. Я об этом хорошо знала, когда сама была в Петербурге, и я над этим также шутила. Поверьте мне, тут должно быть что-то подозрительное, какое-то недоразумение и что, может быть, было бы очень хорошо, если бы этот брак не имел места». Это пространное письмо Ольги Сергеевны, будто предчувствие скорой беды, адресовано отцу в Москву. Как жаль, однако, что её предостережение так и осталось втуне. Да и могла ли понять тревогу Ольги, сестры поэта, очарованная французом-женихом мадемуазель Гончарова?!

Софья Карамзина накануне «удивительной», по её словам, свадьбы спешит сообщить брату: «…Пушкин проиграет несколько пари, потому что он, изволите видеть, бился об заклад, что эта свадьба – один обман и никогда не состоится. Всё это по-прежнему очень странно и необъяснимо; Дантес не мог почувствовать увлечения, и вид у него совсем не влюблённый. Катрин во всяком случае более счастлива, чем он».

Да, Коко сияет, она на верху блаженства, – то, что совсем недавно казалось ей несбыточным, тяготило и мучило её, заставляя призывать смерть как избавительницу от страданий, вдруг свершилось!

И она готова внимать словам Дантеса, явно фальшивым, о страстной любви к ней, его невесте. И будто не желает замечать ничего, что творится вокруг, не слышать, не знать всех досужих разговоров. Екатерина боится, что её хрупкое и выстраданное счастье вот-вот вдребезги разобьётся. Или лопнет подобно мыльному пузырю. А потому каждое её слово продумано, каждый жест и каждый шаг выверен: ни один упрёк жениху не слетит с её уст.

И как благодарна Екатерина своим милым сёстрам – Александре и Натали, за их хлопоты, советы и участие в скором торжестве. Вместе они выбирают фасон и обдумывают отделку подвенечного платья, вместе обсуждают тонкости будущего церемониала. Неужели всё это случится наяву?! Как же невыносимо медленно тянутся для мадемуазель Коко декабрьские дни…

Чуть более двух лет минуло с тех пор, как Екатерина Гончарова впервые взошла в парадную дома на Дворцовой набережной, и вот она – невеста! Обручена с красавцем-кавалергардом, одним из завидных петербургских женихов!

Предсвадебная суета тяготит и раздражает Пушкина, – слишком уж очевидна низменная изнанка самого светлого, казалось бы, торжества венчания. «У нас свадьба, – сообщает поэт новость отцу в декабре 1836‐го. – Моя свояченица Екатерина выходит за барона Геккерна, племянника и приёмного сына посланника короля Голландского. Это очень красивый и добрый малый, он в большой моде и 4 годами моложе своей наречённой. Шитьё приданого сильно занимает и забавляет мою жену и её сестёр, но приводит меня в бешенство. Ибо мой дом имеет вид модной и бельевой мастерской».

Удивительно, как в двух словах Пушкину удалось прозреть всю мелочную суть Дантеса: «он в большой моде»! К тому же и «очень красивый».

О своих же делах поэт пишет крайне скупо: «Я очень занят. Мой журнал и мой Пётр Великий отнимают у меня много времени; в этом году я довольно плохо вёл свои дела, следующий год будет лучше, надеюсь».

Увы, отнимала драгоценные часы бытия поэта не столько работа, как вся та тёмная свадебная кутерьма, в кою он невольно был вовлечён. Самая излюбленная тема тех дней: в свете восхищаются Дантесом, поступившимся своей свободой ради спасения чести Натали Пушкиной, его возлюбленной дамы. Он пошёл на крайний отчаянный шаг, сделав предложение её старшей сестре, некрасивой и нелюбимой. «Не жертвенный ли то подвиг любви, не рыцарский ли поступок?!» – в умилении повторяли дамы, восхищённые «благородством» кавалергарда и его «возвышенными» чувствами.

Вот лишь один из тех возгласов, долетевший до наших дней: «Это какая-то тайна любви, героического самопожертвования, это Жюль Жанен, это Бальзак, это Виктор Гюго».

До поэта доносятся все те сплетни и возгласы, заставляя страдать от невозможности прервать лживые слухи. «Это оскорбительное и неосновательное предположение дошло до сведения Пушкина и внесло новую тревогу в его душу, – князь Вяземский осведомлён, что творилось тогда в душе друга. – Он увидел, что этот брак не избавляет его окончательно от ложного положения, в котором он очутился. Молодой Геккерн продолжал стоять в глазах общества между ним и его женой и бросал на обоих тень, невыносимую для щепетильности Пушкина».

Честь семьи превыше всего, и поэт не отступит от важнейшего жизненного принципа: «Как дворянин и отец я должен блюсти мою честь и имя, которое оставлю моим детям». Мысль не раз им повторена: «Будучи единственным судьёй и хранителем моей чести и чести моей жены…»

Однако, внешне, кажется, ничто не нарушает ход привычных событий. Беспокойный ноябрь завершился для Пушкиных пышным балом в Аничковом дворце. Вместе с супружеской четой на дворцовом балу – и фрейлина-невеста Катрин Гончарова.

Декабрь ознаменован посещением новых спектаклей в Михайловском театре, дружескими вечерами и встречами. Вместе чету Пушкиных (вероятно, и своячениц поэта) видят на службе в придворной церкви Зимнего дворца по случаю тезоименитства Государя.

На исходе декабря Пушкины-Гончаровы в гостях у Карамзиных. Является на домашнюю вечеринку и Дантес после некоей своей болезни. И Софья Николаевна вновь берётся за перо, – ведь тема, связанная с женитьбой Дантеса, поистине неисчерпаема, да и день свадьбы уже известен. Вот как видятся персонажи той мелодрамы, что разворачивается перед её глазами: «Пушкин продолжает вести себя самым глупым и нелепым образом; он становится похож на тигра и скрежещет зубами всякий раз, когда заговаривают на эту тему… Натали… ведёт себя не очень прямодушно: в присутствии мужа делает вид, что не кланяется с Дантесом… а тот снова, стоя против неё, устремляет к ней долгие взгляды и, кажется, совсем забывает о своей невесте, которая меняется в лице и мучается ревностью…»

Всё же не оставлена мемуаристкой и «счастливая» невеста, кою одолевают отнюдь не добрые чувства к младшей сестре! Однако опасную игру затеял жених, переходя все грани человеческих отношений. Ему не жаль Катрин, он будто стремится приучить её к мысли – он волен делать всё, что пожелает, а ей же без ропота надобно принимать любые его поступки и желания, слепо повинуясь.

Софья Николаевна не преминула сообщить брату в Баден-Баден, что на одном из вечеров она танцевала «мазурку с Соллогубом, у которого в этот день темой разговора со мной была история о неистовстве Пушкина и о внезапной любви Дантеса к своей невесте».

Душевное состояние Пушкина ужасно, он замкнут и угрюм. А фрейлина Карамзина не перестаёт вести свою «летопись», собирая все долетавшие до неё слухи. «Надо было видеть, с какой готовностью он (Пушкин) рассказывал моей сестре Катрин (Мещерской) обо всех тёмных и наполовину воображаемых подробностях этой