Любовные драмы сестёр Гончаровых - Лариса Андреевна Черкашина

после вступления супруга на престол именоваться королевой Вюртембергской. О ней осталась добрая память, недаром подданные величали свою королеву славным титулом: «Виртуоз благотворительности».

Итогом поездки в Вюртемберг стала статья Воронцова-Вельяминова: «Пушкин в воспоминаниях дочери Николая I». Конечно же, подобного приказа русского царя не было, да и быть не могло! Обидная нелепость отныне была устранена наследником поэта.

…Россия до пушкинской дуэли и после неё. Две страны, две эпохи. Выстрел Дантеса обозначил смену эпох в России.

Всё же судьба была милостива к Пушкину: его выстрел – по Божьей милости! – не достиг цели. Поэт умер не убийцей: светлое имя не омрачилось тяжестью великого греха. Более того, он просил не мстить за него Дантесу. Как это важно для всей долгой и необычайно высокой посмертной участи Пушкина!

Но требовал справедливого суда другой поэт – Лермонтов. И слова те, полные праведного гнева, в одночасье разлетелись по всей России:

Отмщенье, государь, отмщенье!

Паду к ногам твоим:

Будь справедлив и накажи убийцу,

Чтоб казнь его в позднейшие века

Твой правый суд потомству возвестила,

Чтоб видели злодеи в ней пример.

Вот строгий приговор Василия Жуковского: Пушкин «убит человеком без чести; дуэль произошла вопреки правилам – подло». Таких слов на ветер не бросают, следовательно, Жуковский, близкий к придворным кругам, мог знать тайные обстоятельства поединка, неведомые современникам поэта и участникам кровавой драмы.

Поговаривали, что Дантес надел под мундир то ли кирасу, то ли кольчугу. Велись ли те разговоры тотчас после дуэли (и не на них ли основано суждение Жуковского?!) или возникли много позже, в двадцатом веке? Уже не узнать. А вот то, что секундант Пушкина Константин Данзас не осмотрел должным образом перед поединком противника, доподлинно известно и ставилось в вину однокашнику поэта.

Для русских людей смерть Пушкина стала глубоким личным горем. Скорбела и Софья Карамзина, не понимавшая поначалу той трагедии, коей ей, дочери великого человека, суждено было стать свидетельницей: «Никто, я в этом уверена, искренней моего не любил и не оплакивал Пушкина».

Дальнейшие события известны: не пройдет и трёх недель после злополучной свадьбы, как в далёкое средиземноморское королевство полетит пространная депеша посланника князя ди Бутера: «Эта дуэль оценивается всеми классами общества, а в особенности средним, как общественное несчастье, потому что поэзия Пушкина очень популярна, и общество раздражено тем, что находящийся на русской государственной службе француз лишил Россию лучшего из её поэтов. Кроме того, едва прошло пятнадцать дней, как офицер сделал предложение сестре жены Пушкина, которая жила в доме покойного; говорят, что этот шаг был сделан лишь с целью прекратить пересуды, вызванные его частым посещением дома Пушкина. Дуэли здесь очень редки, и русские законы карают участников смертью…»

Следом за той дипломатической депешей будет послана и другая, весьма лаконичная: «Барон Геккерн, министр голландский, отправился вчера с тем, чтобы больше не возвращаться. Сын его, убийца г-на Пушкина, разжалован и отправлен на границу с фельдъегерем».

Торжествующая Катрин

Сохранилась записка Идалии Полетики к Дантесу, взятого под караул за участие в смертельной дуэли: «Прощайте, мой прекрасный и добрый узник. Меня не покидает надежда увидеть Вас перед Вашим отъездом. Ваша всем сердцем».

Пишет на гауптвахту обожаемому Жоржу и Катрин: «Единственную вещь, которую я хочу, чтоб ты знал, в чём ты уже вполне уверен, это – то, что тебя крепко, крепко люблю и что в одном тебе всё моё счастье, только в тебе, в тебе одном, мой маленький S-t Jean Baptiste. Целую тебя от всего сердца так же крепко, как люблю».

Как пришла в её обезумевшую от страсти голову крамольная мысль уподобить убийцу-мужа со святым Иоанном Крестителем?! И ни слова о горе, которое супруг, «маленький S-t Jean Baptiste», принёс семье Пушкиных! Да и сама Екатерина, хоть и невольно, но стала его соучастницей. Ведь не случайно в письме к брату, говоря об Идалии, не забывает упомянуть, что та «была мила с нами во время наших несчастных событий».

Случилась трагедия национального масштаба, но она будто не задела баронессу Катрин Дантес. Память очевидцев тех горьких дней точно зафиксировала: ни тяжёлое ранение Пушкина, ни его чудовищные страдания, ни сама его смерть будто бы и не коснулись её сердца. И даже душевные муки младшей Таши не тронули Екатерину, напротив, она чувствовала себя обиженной, – ведь это её муж, Александр Пушкин, покушался на жизнь обожаемого Жоржа! Подобная чёрствость старшей свояченицы поэта, поистине облагодетельствованной им, поразила многих друзей Пушкина.

«Одна из сестёр госпожи Пушкиной, к несчастью, влюбилась в него (Дантеса), – записала в дневнике графиня Долли Фикельмон, – и быть может, увлечённая своей любовью, забыла обо всём том, что могло из-за этого произойти для её сестры; эта молодая особа учащала возможности встреч с Дантесом; наконец, все мы видели, как росла и усиливалась эта гибельная гроза!»

«Та, которая так долго играла роль сводницы, стала, в свою очередь, возлюбленной, а затем и супругой, – уверял Александр Карамзин в марте 1837‐го. – Конечно, она (Екатерина) от этого выиграла, потому-то она – единственная, кто торжествует до сего времени, и так поглупела от счастья, что, погубив репутацию, а может быть, и душу своей сестры, госпожи Пушкиной, и вызвав смерть её мужа, она в день отъезда послала сказать ей, что готова забыть прошлое и всё ей простить!!!»

Тётушка Загряжская, узнав о предосудительном поведении Катрин и её заявлении, дескать, она «прощает Пушкину», сделала племяннице строгий выговор, и лишь тогда молодая баронесса, словно осознав тяжесть вины и образумившись, всплакнула. Вряд ли её раскаяние было искренним, да и сами слёзы «предназначались» лишь для тётушки.

Тревожилась Катрин лишь за здоровье и судьбу супруга и была несказанно счастлива, узнав, что ему не грозит какая-либо серьёзная опасность. Надо полагать, что она облегчённо вздохнула, узнав о более чем мягком приговоре мужу.

…После поединка был назначен суд. По решению военного суда первой инстанции (полкового) Дантес и секундант поэта Данзас приговорены были к смертной казни через повешение, что согласовывалось с Воинским уставом Петра I, бывшего тогда в силе.

Но ещё прежде, до окончания дела, стало известно, что столь строгая кара не будет применена к подсудимым. Весть эта сильно повлияла на поведение Дантеса: оправившись от первого страха, он стал вновь развязным и самоуверенным. Военный суд постановил: «Геккерна, за вызов на дуэль и убийство на оной камер-юнкера Пушкина, лишив чинов и приобретённого им российского дворянского достоинства, написать в рядовые с определением на службу по