День мертвых в Мексике. Память предков, сахарные черепа и Калавера Катрина - Ксения Ямашева

Карлос III, хоть и с опозданием, но ввел подобный закон в Испании в 1787 г. Согласно этому закону, погребение в рамках церковного пространства и непосредственно внутри храмов было запрещено для всех, кроме исключительных случаев[100].

В Мехико первое кладбище появилось за три года до принятия данного закона. Архиепископ Алонсо Нуньес-де-Аро основал его для умерших пациентов госпиталя Сан-Андрес, вдали от него самого. Это решение было новаторским, поскольку обычно госпитали имели свои собственные кладбища на примыкающих территориях. Архиепископ Нуньес, движимый идеями Просвещения, оплатил организацию земельного участка под кладбище в месте под названием Санта-Паула, на северной окраине Мехико, и ознаменовал открытие кладбища постройкой часовни, которая была освящена в 1787 г. Для его функционирования даже предпринималась первая попытка изменения похоронного обряда, где говорилось о том, что кладбище является таким же сакральным местом, как церковь и церковная земля, и там также могут проводиться все необходимые религиозные церемонии, в том числе заупокойные службы по усопшим. В 1789 г. была получена королевская грамота, в которой вице-королю и министрам предписывалось сообщить о порядке создания кладбищ за пределами поселений, а также о состоянии церковных средств, чтобы понимать, смогут ли местные власти покрыть расходы на строительство. Первые кладбища были организованы в городах Веракрус и Пуэбла, однако процесс организации кладбищ по стране протекал медленно. Особенно это казалось столицы, где вице-король не мог действовать без согласия архиепископа, что еще более замедляло процесс[101].

Следует отметить, что создание отдельного кладбища в сложной эпидемиологической обстановке все равно не решило проблемы социального неравенства перед ликом смерти, так как умерших приходилось развозить по разным «конечным точкам». Место захоронения продолжало оставаться символом статуса покойников, поэтому архиепископ разрешил хоронить состоятельных людей в монастырях Сан-Косме и Сан-Ипполито, а также других монастырях, расположенных в пригороде; настоятель Сан-Ипполито предоставил в распоряжение незанятые могилы на монастырском кладбище при условии, что они будут отведены для захоронения респектабельным людям[102]. Именно это замедляло процессы погребения и не способствовало решению основной проблемы, которая заключалась в соблюдении санитарных правил. В 1813–1814 гг. правительство продолжало настаивать на строительстве кладбища на городской периферии, но церковный фактор все еще продолжал играть решающую роль в данном вопросе. После обретения Мексикой независимости в 1824 г. было организовано первое светское, или гражданское, кладбище, где в обязательном порядке хоронили всех умерших без исключения. В том же году приняли и закон о секуляризации мест погребения, в рамках которого был установлен сбор и требование муниципального правительства о выдаче лицензии на любое захоронение[103]. Таким образом, умерших начали хоронить на кладбищах, находящихся в ведении гражданских властей, что положило конец обычаю захоронения в пределах храмов. Нельзя не отметить последующее влияние либеральной верхушки власти под руководством Бенито Хуареса, который секуляризировал церковное имущество и в целом выступал за идеи светского государства. Это уменьшало влияние религиозных догм на общественность. Идея оздоровления городов и размещения кладбищ за пределами городских жилых кварталов была принята, и знаменитому архитектору Мануэлю Толса был заказан проект строительства первых кладбищ за пределами города Мехико. Так эти кладбища описываются в мемуарах Гильермо Прието[104].

«…Кладбище Долорес, хотя и находится в труднодоступном месте для живых, расположено весьма удобно, но необходимо совершить путешествие в другой мир, чтобы убедиться в его преимуществах.

Кладбище Ла Пьедад менее благоустроенное, чем кладбище Долорес, но предлагает множество удобств для живых; удобное сообщение, дешевый транспорт и прежде всего отвага, усердие и милосердие смотрителя — сеньора Кагиде — способствуют каждодневному улучшению репутации этого места.

Пантеон Гваделупы сегодня является одним из тех, которые предпочитает аристократия, но он не отличается ни красотой, ни достаточным пространством, чтобы быть достойным своего предназначения. Этому пантеону, как и Кампо Флоридо, осталось недолго.

Французский Пантеон является поистине прекрасным и достойным цивилизованного народа: красота, религиозное величие, преданность религиозной традиции — все это находится здесь»[105].

Погребальное искусство колониальной и постколониальной Мексики несильно отличается от европейского. На усыпальницах умерших представителей знати, выдающихся деятелей общества и представителей духовенства помещались их скульптурные портреты, щиты и регалии. В XIX в. стали появляться более разнообразные символы: обелиски, венки, опущенные вниз факелы и сломанные колонны, символизирующие прерванную жизнь. В это же время на могилах и в усыпальницах начали устанавливать антропоморфные скульптуры в скорбящих позах, фигуры ангелов и Девы Марии.

Гораздо интереснее выглядела посмертная живопись, напоминавшая отчасти практику посмертной фотографии, которая получила широкое распространение в Европе на рубеже XIX–XX вв. Правда, в Мексике подобное явление возникло еще в XVI–XVII вв. в виде живописных произведений. Существовал даже отдельный тип живописи, посвященный посмертным изображениям умерших детей и преставившихся монахинь.

Изображения смерти и тема vanitas vanitatis («суета сует») были популярны в искусстве барокко как в Европе, так и в европейских колониях. В мексиканской живописи часто встречаются изображения скелетов в окружении регалий и всего того, что символизирует бренные радости жизни. Также можно встретить гротескные изображения разлагающихся трупов, служащих жутким напоминанием о том, что жизнь коротка и в конце каждый превратится в нечто подобное. В целом в новоиспанской портретной живописи обычай изображать мертвых был очень распространен. В отличие от упоминавшихся изображений умерших детей и монахинь, портреты взрослых покойников и монахов практически не писались. Предпочтение отдавалось портретам, связанным с идеей смерти праведных и чистых душ, что наводит на мысль о доколумбовых критериях оценки покойников. Но этот сюжет действительно нашел отражение в христианском искусстве Новой Испании. Смерть благочестивых дев, равно как и смерть маленьких детей, производит наиболее сильное впечатление, потому именно эти темы без труда заняли особое место в живописи того периода, когда церкви нужно было найти рычаг особого влияния на массы[106].

Портреты умерших младенцев в искусстве Мексики в XVI–XVII вв. и в европейском искусстве XIX в. отражают ту ситуацию, которая происходила внутри социума. Уровень детской смертности в те времена был крайне высоким, поэтому подобные изображения служили не столько средством запечатления в памяти человека, который толком не успел пожить, сколько рефлексией о нахождении души зачастую даже еще не крещенного младенца. Посмертный портрет в данном случае играл роль инструмента переживания и репрезентации смерти как начала новой жизни.

Традиция запечатлевать умерших детей получила название «анхелитос», то есть «ангелочки», и продолжила свое существование в виде посмертной фотографии. Однако и в изобразительном искусстве Мексики ХХ в. живописная традиция «анхелитос» все еще продолжала существовать.

Глава 7. «Лас калаверас»: мрачная сатира