Голоса из окон. Тайны старинных усадеб Петербурга - Екатерина Вячеславовна Кубрякова

– Здесь! – воскликнул Калиостро, подбегая к мраморной статуе.

<…> – Благодарю за помощь! Теперь открою вам, что все мы могли погибнуть. Но высшие силы оградили меня. Ах, друзья мои, не осудите! Я счастлив, как ребенок! Великая минута! Сокровище наше! И будут утерты слезы несчастных, больных, одиноких! Не будет больше ни болезней, ни страданий! Не будет ни богачей, ни бедняков! Все будут осыпаны дарами счастья! Откроются кладези мудрости! Вечная молодость, вечный праздник ожидают человечество! Вас, господин Елагин, благодарю особенно. <…>

– Только и всего? – послышался недоумевающий голос.

– В самом деле, господин Калиостро, – сказал князь Куракин. – Где же, однако, обещанный клад?

– Сокровище здесь, здесь! – топнул ногой, повторял Калиостро.

– Очень может быть. Не смеем сомневаться. Но мы полагали, что вы покажете все эти камни, золото, свитки и прочее.

– Сейчас сокровище достать нельзя, – отвечал магик. – Если бы кто‐то осмелился тотчас взрыть эту священную землю, был бы немедленно задушен демонами.

– Но к чему же послужит недостижимое, невидимое и неосязаемое сокровище? <…>

– Невозможно! В высшей степени странно! Бог знает, что такое! Нас принимают за детей! – послышались восклицания.

<…> – О, несмышленые и медлительные сердцем слепцы! О, маловерные! Что ж, искушения уже начинаются. Я это знал. Ваше неверие, ваши сомнения – результат влияния черных магиков. Берегитесь! Теперь‐то и начнутся происки врагов. Крепитесь! Сокровище может быть вынуто только через три дня в полночь. Не ранее. Тогда все убедятся в правоте моих слов. Все увидят и золото, и брильянты, если только имеют глаза, чтобы видеть. Но эти три дня – время ужасных испытаний. Духи зла будут подстерегать вас на каждом шагу, расставлять ловушки, капканы, петли. Берегитесь! Крепитесь! Если враги нас одолеют, мы не увидим сокровища. Теперь же идемте отсюда. Вас, почтеннейший хозяин, прошу поставить сторожей на всех дорогах и аллеях, ведущих к этой точке. Пусть они стерегут и день и ночь, никого сюда не подпуская»[111].

Стоит ли говорить, что шарлатан Калиостро – или Джузеппе Бальсамо, как было записано в его подлинных документах – быстро наскучил петербургскому обществу. Маски таинственности сползли, чудеса померкли, а чары развеялись. Вскоре, спустя всего девять месяцев его пребывания в России, Калиостро с супругой были выставлены за пределы империи, оставив после себя лишь шлейф слухов и разочарования.

Иван Елагин, которому тогда исполнилось пятьдесят четыре года, продолжал проводить масонские собрания, а также сосредоточился на развитии своей елагиноостровской усадьбы.

Плоды его стараний не заставили себя ждать: вскоре на острове появился первый каменный дом. Автором этого проекта был по предположениям исследователей Джакомо Кваренги – выдающийся архитектор эпохи классицизма. В те же годы Кваренги руководил строительством таких знаменитых зданий Петербурга, как Академия наук и Эрмитажный театр.

После смерти Ивана Елагина одноименный остров сменил нескольких владельцев, пока в 1818 году его не выкупили в государственную казну. С этого момента и вплоть до революции остров принадлежал императорской семье и служил летней резиденцией, став излюбленным местом отдыха царственных особ.

По заказу Александра I для его матери, вдовствующей императрицы Марии Федоровны, на острове был построен дворец, который дошел до наших дней. Архитектором этого проекта стал знаменитый Карл Росси. Он разработал не только сам дворец, но и весь ансамбль усадьбы, включающий оранжереи, парковые павильоны, кухонный и конюшенный корпуса.

Росси бережно подошел к наследию: в проекте были сохранены стены старого дома Ивана Елагина, однако здание было полностью перестроено. Одной из важных задач архитектора стало защитить дворец от частых наводнений, характерных для острова. Для этого он применил необычный для классицизма архитектурный прием: поднял здание на высокий стилобат, который образовал широкую круговую террасу.

Парадные залы Елагина дворца, как и полагалось для императорской резиденции, располагались на первом этаже. Центральное место среди них занимал величественный Овальный зал, окруженный изящными полуколоннами и кариатидами, поддерживающими расписной купол. Этот зал был не только архитектурным центром, но и символом парадной роскоши дворца.

К Овальному залу примыкали Малиновая и Голубая гостиные, каждая из которых отличалась утонченной отделкой. Стены помещений были украшены шелковыми тканями или искусственным мрамором, подчеркивая изысканный вкус и внимание к деталям.

На третьем этаже находилась церковь Святого Николая Чудотворца. Ее освятили еще при Иване Елагине, первом владельце усадьбы. Во время строительства нового дворца Карл Росси перенес церковь в новое помещение.

Елагин дворец служил резиденцией вдовствующей императрицы Марии Федоровны до самой ее кончины. Любил здесь бывать и ее сын, император Николай I. В конце XIX – начале ХХ века царская семья «отдала» остров своему Совету министров, а дворец стал местом работы и отдыха для нескольких премьер-министров, таких как Сергей Витте, Петр Столыпин, Владимир Коковцов и Иван Горемыкин.

Жил во дворце и Сергей Мережковский, служивший в Министерстве Императорского Двора. Здесь же родился его сын, будущий знаменитый литератор Дмитрий Мережковский, который приезжал на Елагин остров вплоть до 15‐летнего возраста.

«Я родился 2 августа 1865 года в Петербурге, на Елагином острове, в одном из дворцовых зданий, где наша семья проводила лето на даче. До сих пор я люблю унылые болотистые рощи и пруды елагинского парка, где мы, дети, начитавшись Майн Рида и Купера, играли “в диких”. Еще уцелела та сосна, на которой я устроил себе сиденье из дощечек между ветвями, чтобы там, на высоте, сидя, как птица, читать, мечтать и чувствовать себя далеко от людей, вольным, “диким”. Помню, как мы забирались в темные подвалы дворца, где на влажных сводах блестели при свете огарка сталактиты, или на плоский зеленый купол того же дворца, откуда видно взморье; помню, как мы катались на лодке, разводили костры на песчаных отмелях Крестовского острова, пекли картофель и опять чувствовали себя “дикими”»[112].

Дмитрий Мережковский с теплотой и болью вспоминал атмосферу Елагина острова и суровый характер своего отца, которого он называл «чиновником с детства до седых волос». Отец часто мучил домочадцев упреками: шаливших детей – за их проделки, а жену – за попытки защитить их. В памяти Дмитрия отпечаталась эта строгость и безрадостная преданность службе: «Слишком долго для денег портил жизнь из чувства долга».

Однако для самого Дмитрия Елагин остров был особым уголком, целым миром, который разительно отличался от холодного и делового Петербурга. Здесь, среди зеленых аллей и величественных построек, его воображение находило свободу.

31. Дмитрий Мережковский

<…>

На Островах мы лето проводили:

Вокруг дворца я помню древний