Гены, эгоизм и сила сотрудничества: Эволюция как командная игра - Джонатан Силвертаун

видами муравьев-листорезов показал, что и муравьи, и грибы чувствовали себя хуже, чем с привычными партнерами[208]. Долгий союз позволил эволюции отточить взаимное соответствие между партнерами, что увеличило их обоюдную выгоду.

У собак, первых из прирученных животных, проявился набор признаков, известный как синдром одомашнивания. У собак уменьшились размеры тела и мозга, уши стали висячими, хвосты закрутились, а окрас приобрел пятнистость. Отбор не производился намеренно ни по одному из этих признаков, но собаки и многие другие животные, которых человек отбирал за послушность, несут печать этого синдрома одомашнивания.

Почему же отбор по поведенческим признакам вызывает столь причудливый набор анатомических изменений, раз за разом повторяющихся у свиней, собак, коров, овец, лошадей и прочих домашних животных? Чарлз Дарвин подметил эту закономерность и ломал над ней голову, когда писал свой двухтомный труд «Изменения животных и растений в домашнем состоянии»[209], но в те времена, когда генетика еще не родилась, он блуждал впотьмах[210]. Именно в надежде постичь законы наследования он корпел над тысячестраничным фолиантом, записав все известные ему факты об изменчивости домашних животных, – но в итоге произвел на свет несостоятельную теорию пангенезиса.

Ирония истории науки заключается в том, что Дарвин, как и все его современники, не оценил значимости опытов Грегора Менделя по скрещиванию гороха – результаты которых, впервые опубликованные в 1866 году, позднее стали краеугольным камнем генетики. Читая в книге Дарвина об одомашнивании описания его собственных опытов по скрещиванию цветов, мы, зная, что было дальше, видим, как необычайно близко он подобрался к результатам, схожим с менделевскими, – и как, увы, далек он был от их истолкования в духе Менделя. Истории еще только предстояло доказать, что для выявления глубинных причин обнаруженного Дарвином синдрома одомашнивания мало одной генетики – нужен был и значительный прогресс в эмбриологии.

Рис. 11. Бык зебу (Bos indicus)

Все необходимые элементы для убедительного объяснения синдрома одомашнивания сложились воедино лишь в 2014 году, когда Адам Уилкинс, Ричард Рэнгем и Уильям Текумсе Фитч предложили гипотезу, основанную на биологии развития. Они предположили, что многочисленные и, казалось бы, никак не связанные проявления синдрома одомашнивания на самом деле имеют общую основу: все они так или иначе восходят к тканям, развитие которых зависит от структуры зародыша позвоночных, известной как нервный гребень[211]. Напомню: разнообразные признаки синдрома одомашнивания сами по себе не были мишенью искусственного отбора. Ни один селекционер не говорил себе: «Вот было бы забавно, если бы у моих свинок, как у собачек, висели ушки и закручивался хвостик», а затем тратил время на воплощение этой прихоти. Нет, селекция совершенно точно велась на покладистость и послушность – одним словом, «приручаемость».

Эволюция приручаемости связана со снижением страха и стресса, а их регулируют гормоны надпочечников (парные эндокринные железы, расположенные над верхней частью почек). И у одомашненных животных, и у особей, отобранных на приручаемость в экспериментальных целях, надпочечники меньше. Сам по себе размер надпочечников никак не связан с пестрым букетом признаков синдрома одомашнивания, но – внимание! – на развитие надпочечников влияет число клеток нервного гребня. Уилкинс и его коллеги полагают, что отбор на покладистость благоприятствует животным с небольшими надпочечниками, которые, в свою очередь, представляют собой естественное следствие сокращения числа клеток нервного гребня в ходе эмбрионального развития. Уменьшение числа клеток нервного гребня сказывается на всех путях развития, в которых они участвуют, – прежде всего на росте мозга, развитии лицевого скелета и зубов, на меланоцитах, отвечающих за пигментацию кожи, и на хрящах хвоста. Таким образом отбор на приручаемость и дает столь причудливый набор побочных эффектов.

Эта оригинальная гипотеза наверняка привела бы Дарвина в восторг, но еще больше изумило бы его то, что она была проверена генетическими методами. В ходе одного исследования ученые сосредоточились на последовательностях 11 ключевых генов нервного гребня, выискивая признаки недавнего отбора этих генов у домашних животных[212]. Они сравнили 15 различных одомашненных видов – от домовых мышей до кроликов, собак и верблюдов – с их дикими сородичами, и в результате выяснилось, что у большинства генов наблюдаются изменения, соответствующие искусственному отбору. Неудивительно, скажете вы, ведь эти животные одомашнены. Однако 11 других случайно выбранных генов, никак не связанных с нервным гребнем, признаков искусственного отбора у домашних животных не имели. Результаты исследования подтверждают гипотезу о том, что в синдроме одомашнивания задействованы клетки нервного гребня, но и помимо этого есть немало данных.

Мы окружили себя домашними животными и растениями, генетически отточенными под наши нужды, но не могли ли мы заодно одомашнить… самих себя? В 1872 году английский социальный теоретик Уолтер Бэджет писал, что человеку «пришлось одомашнить самого себя; ему пришлось самого себя приручить»[213]. Бэджет полагал, что самоодомашнивание возникло в результате группового отбора, однако мы уже видели, что склонность человека к сотрудничеству объясняется естественным отбором, а групповой отбор – куда менее вероятное объяснение: ведь его так легко сводят на нет мошенники.

В 1871 году в книге «Происхождение человека» Чарлз Дарвин предположил, что социальность развилась из того, что мы сегодня назвали бы кооперативным размножением:

Наслаждение, доставляемое обществом, проистекает, вероятно, от расширения чувства родительской или детской любви, так как общественное чувство, по-видимому, развивается у молодых животных, остающихся долгое время при своих родителях; а это расширение [чувства привязанности] может быть преимущественно отнесено на счет естественного отбора, но до некоторой степени и на счет привычки. Между животными, выигрывавшими от жизни в сплоченных сообществах, те особи, которые находили наибольшее удовольствие в обществе своих, всего легче избегали различных опасностей, тогда как те, которые мало заботились о своих товарищах и держались в одиночку, погибали в большем числе[214].

Этот проблеск дарвиновской интуиции – один из многих примеров поразительной прозорливости в его трудах. Лишь в 2014 году, 144 года спустя, сравнительное исследование показало, что «детская любовь», или степень кооперативного размножения, очень тесно коррелирует с уровнем просоциальности у разных приматов[215]. Мы знаем, что социальное поведение эволюционирует и что это породило (и у нас, и у других видов) сотрудничество как между родственными, так и неродственными особями, но применительно к нам стоит ли это рассматривать как самоодомашнивание? Мысль, безусловно, любопытная и в чем-то даже провокационная, но означает ли это «самоодомашнивание» нечто большее, чем просто отбор на кооперацию? Сторонники этой идеи полагают, что да.

Антрополог Джозеф Хенрих считает, что стимул к самоодомашниванию исходит от культуры:

Итак, культурная эволюция запустила процесс самоодомашнивания, направляя генетическую эволюцию так, чтобы сделать нас более просоциальными, сговорчивыми, дисциплинированными, считающими, что миром правят социальные нормы, которые контролируются и поддерживаются сообществами[216].

В таком понимании самоодомашнивание человека – такой же продукт культуры, как и одомашнивание растений и животных. Но проявляются ли у человека биологические и генетические признаки синдрома одомашнивания, наблюдаемого у других животных?

Конечно, у нас нет ни закрученного хвоста, ни висячих ушей, ни пятнистой шкуры, но в нашей недавней эволюционной истории отмечается некоторое уменьшение объема черепа и «феминизация» лица[217]. А что говорят гены? В человеческом геноме примерно 25 000 генов, небольшая часть которых несет характерные признаки недавних изменений под действием естественного отбора. В одном исследовании ученые сравнили эти измененные гены с теми, которые, как известно, находились под давлением отбора у одомашненных собак, кошек, лошадей и коров, – чтобы выяснить, совпадают ли они[218]. Если человек одомашнил сам себя, логично ожидать значительного сходства между генами, на которые действовал отбор у человека, и генами, которые отбирались у домашних животных.

Выяснилось, что у человека и по меньшей мере у одного из одомашненных видов давление отбора испытал 41 ген, что является статистически значимым совпадением. Это говорит об общем сходстве эволюционных сил, действующих на человека и на животных, которых мы одомашнили. Однако лишь 1 из 41 гена, изменившегося у человека, изменился также у всех четырех домашних видов, что указывает на ограниченность этого сходства даже между различными одомашненными животными. Следует также задаться вопросом, действительно ли эти действовавшие селективные силы были связаны с одомашниванием. Возможно, нет, поскольку за последние 10 000 лет