Книга Пассажей - Вальтер Беньямин

class="p1">«В самом деле, люди заменили собой доисторическую воду. Прошли века с тех пор, как вода ушла, и они возобновили сходное излияние. Начали устраиваться в тех же впадинах, строились вдоль тех же путей. Именно там, рядом с церковью Сен-Мерри, крепостью Тампль, ратушей Отель-де-Виль, рядом с торговыми рядами Дез Аль, кладбищем Невинных и Оперой, то есть в тех местах, откуда вода с таким трудом уходила и которые насквозь были пронизаны потоками и протоками подземных вод, люди тоже в самой полной мере пропитали собой землю. Самые насыщенные и самые деятельные кварталы возникали на стародавних болотах». Jules Romains. Les hommes de bonne volonté. I. P. 191 [297].

[C 9, 1]

Бодлер и кладбища: «Ночами за высокими домами, у Монмартра, Монпарнаса, на Менильмонтан, ему грезятся городские кладбища, три других града в громадном городе, с виду они поменьше града смертных, поскольку последний их заключает в себе, но в действительности они гораздо более просторные, более густонаселенные – со всеми этими узкими клетями, этажами уходящими в глубину; и даже в тех местах, где сегодня циркулирует толпа, например сквер Невинных, он воссоздает древние оссуарии, погребенные или канувшие в небытие, поглощенные потоками времен вместе со всеми своими мертвецами, наподобие мрачных кораблей-призраков со скелетами на борту». François Porché. La vie douloureuse de Charles Baudelaire. P. 186–187 [298].

[C 9, 2]

Параллельные места в оде «К Триумфальной арке». Обращение к человеку:

А города твои, столпотворения монументов,

Что разом говорят на свете обо всём,

Что толку в них – арках, башнях, пирамидах?

Ничуть не удивлюсь, когда лучами влажными

Заря снесет их как-то спозаранку, смешав

С шалфеем и зернышками тмина.

И вся твоя архитектура, многоэтажная и превосходная,

Обернется кучей щебня и разнотравья,

Где, в солнце вперившись, гадюка проворная шипит.

Viстor Hugo. Dieu-L’Ange. P. 475–476 [299].

[C 9, 3]

Леон Доде о виде Парижа с собора Сакре-Кёр. «Мы смотрим сверху на это сборище дворцов, монументов, домов и лачуг, которые будто нарочно скучились здесь в ожидании какого-то катаклизма или даже множества оных – метеорологических или политических. Будучи обожателем возведенных на высотах святилищ, которые подстегивают мой ум и нервы, я часами смотрел на Лион с Фурвьера, на Марсель с Нотр-Дам-де-ла-Гард, на Париж с Сакре-Кёр <…>. Так вот, в определенный момент я слышал в себе что-то вроде погребального звона, причудливого предупреждения: над тремя великолепными городами витала угроза крушения, опустошения – огнем или водой, убиения, внезапного уничтожения, наподобие пожара, выжигающего вековые леса. Но иной раз мне казалось, что они изнутри поедаются какой-то темной, подземной тварью, которая обрушивает то какой-нибудь памятник, то целый квартал, то всю сторону высотных построек <…>. С высот этих лучше всего видишь именно угрозу. Громадный город заключает в себе угрозу, гигантские строительные работы заключают в себе угрозы, ибо у человека есть такая потребность – работать, это понятно, но у него есть и другие потребности <…>. Есть потребность уединиться или присоединиться к какой-нибудь группе, потребность покричать, бунтовать, умиротвориться, подчиниться <…>. Наконец, есть в нем потребность пойти на самоубийство, и в обществе, которое он строит, потребность эта оказывается гораздо более властной, нежели так называемый инстинкт самосохранения. Вот почему более всего удивляет, когда осматриваешь Париж, Лион, Марсель с высоты Сакре-Кёр, Фурвьер, Нотр-Дам-де-ла-Гард, так это то, что Париж, Лион, Марсель выжили». Leon Daudet. Paris vécu. P. 220–221 [300].

[C 9а, 1]

«У нас есть целый ряд античных описаний, начиная с Полибия и дальше, знаменитых в древности городов, в которых ряды домов стоят пустыми и постепенно рушатся, между тем как на форуме и в гимнасии пасутся стада коров, а в амфитеатре растет пшеница, из которой всё еще выступают статуи и гермы. В V веке Рим был по населению равен деревне, однако в императорских дворцах еще можно было жить». Oswald Spengler. Le declin de l’Occident. P. 151 [301].

D

[Скука, вечное возвращение]

Но солнце явится не сны ль сгубить

Моей услады чад бескровных?

Оцепенев, так стали ярки дни.

И призраки влекут исполнить сны.

Страх охватил: Спасенье не укроет.

Как будто Бога своего иду судить.

Якоб ван Годдис [302]

Скука ожидает смерти.

Иоганн Петер Гебель [303]

Ждать – вот что такое жизнь.

Виктор Гюго [304]

Ребенок с матерью в панораме. Панорама изображает битву при Седане, ребенку всё очень нравится. «Жаль только, что небо такое хмурое». – «Такая на войне погода», – откликается мать. → Диорамы →

Таким образом, даже панорамы глубоко сопричастны этому миру тумана: свет их образов пробивается словно сквозь струи дождя.

[D 1, 1]

«Этот Париж [Бодлера] весьма отличен от Парижа Верлена, который, впрочем, также сильно переменился. Один сумрачен и дождлив, будто это Париж, на который наложили образ Лиона; второй белес и пылен, будто пастель Рафаэлли [305]. Один удушлив, второй воздушен с его новостройками, уединенными на расплывчатых пустырях, и увядающими сводами заставы неподалеку». François Porche. La vie douloureuse de Charles Baudelaire. P. 119 [306].

[D 1, 2]

О том, как одурманивают космические силы легковесную и хрупкую человеческую натуру, свидетельствует отношение к одному из самых высоких и мягких их проявлений – погоде. Что может быть примечательнее, чем то, что именно самое интимное и таинственное влияние погоды на людей стало навязчивой темой самой пустой болтовни. Ничто не в силах так наскучить обычному человеку, как космос. Ему очевидна глубочайшая связь между погодой и скукой. Как замечательна ироничная победа над этим состоянием в истории о маявшемся сплином англичанине, который, проснувшись однажды утром, застрелился, потому что шел дождь. Или Гёте: он так умел освещать погоду в своих метеорологических исследованиях, что возникает искушение сказать, что он взялся за этот труд лишь затем, чтобы иметь возможность таким образом приобщить даже погоду к своей деятельной творческой жизни.

[D 1, 3]

Бодлер как поэт в «Сплине Парижа» [307]. «Одна из сущностных характеристик этой поэзии сводится к скуке в тумане, к смешению скуки и дымки (городские туманы); одним словом, это – сплин». Ibid. P. 184.

[D 1, 4]

Эмиль Тардье в 1903 году опубликовал в Париже книгу под названием «Скука» (L’ennui), в которой вся человеческая деятельность предстает тщетной попыткой избежать скуки, но в то же время всё, что было, есть и будет, показано как неистощимая подпитка этого чувства. Когда слышишь это, можно подумать, что перед тобой какой-то исполинский литературный монумент: aere perennius в честь taedium vitae римлян [308]. Но это лишь убогая самодовольная наука нового аптекаря Омэ, который всё великое, героизм героя и аскетизм святого, отдает в услужение своей скудоумной мещанской неудовлетворенности.

[D 1, 5]

«По возвращении из Италии, куда французы отправились отстаивать права французской короны на Миланское герцогство и Неаполитанское королевство, они не скрывали восхищения перед той изобретательностью, которую обнаружил итальянский гений в борьбе с невыносимой жарой; от восхищения галереями они перешли к подражанию. Дождливая погода этого Парижа, столь знаменитого своим грязными улицами, навела на мысль об опорах, колоннах, которые стали настоящим чудом стародавних времен. Так и появилась позднее Королевская площадь. Вот