Политика Российской Империи на Среднем Востоке во второй половине XIX в. - Олег Александрович Никонов

в Риаде и Хайле, куда ежегодно отправлялось до 20 караванов по 3–4 тыс. верблюдов[385]. Но, несмотря на коммерческие перспективы, МИД империи рекомендовал консулу «не вмешиваться в авантюры». Любопытным выглядит совет о линии поведения консульства с шейхом Кувейта – «не обольщать обещаниями, но и не лишать надежды»[386].

Таким образом, главная задача консульства сводилась, по словам посла в Константинополе, которому было подчинено новое представительство, «в виду невозможности безучастно относиться долее к политико-экономическим замыслам Англии» в Заливе, обратить внимание на возможность популяризации коммерческих отношений местных народов с империей. Другая задача нового представительства России заключалась в этнографическом, политическом и экономическом изучении края, его возможностях удовлетворить экономические и политические амбиции российского государства[387]. Особое внимание необходимо было обратить на иранский порт Мохаммеру. Посол в Константинополе с секретной инструкции Адамову отмечал: «Я полагал бы также весьма полезным, чтобы, воспользовавшись первым удобным случаем, вы вошли в личные, официозные сношения с мохаммерским шейхом Мугуз эс-Салтане». Помимо коммерческих интересов, российский МИД заботили настроения мохаммерских шейхов, периодически заявляющих о намерении отделиться от Ирана. Обо всех возможных контактах и всю информацию об этой провинции надо было пересылать русскому послу в Тегеран[388].

Пристальное внимание к арабским провинциям Ирана объяснялось активной деятельностью британских чинов по разжиганию сепаратистских настроений местных шейхов. Эти сведения подтверждались и донесениями багдадского консульства. В них фиксировались периодические контрабандные поставки британскими судами вооружения в арабские провинции Ирана. В. Машков отмечал в своих докладах, что главными пунктами такого рода ввоза являются Маскат и Бахрейн для аравийских племен, Линг и Бендер-Аббас для внутренних провинций Ирана и Бушир для Месопотамии. При неполных подсчетах багдадского консула, ежегодное снабжение проблемных регионов современными ружьями со стороны британской миссии составляло до 4300 единиц[389].

В таких обстоятельствах бассорийскому консульству рекомендовалось особое внимание обратить на шейха Хазаля, который был наиболее тесно связан с английской дипломатической службой. Британцы были заинтересованы в том, чтобы вывести владения Хазаля из под контроля иранского шаха. Показательным в данной связи является исполнение британскими военными и коммерческими пароходами линии «British India» морского этикета. Согласно протоколу салют в 21 залп дается кораблем при заходе в порты независимых владельцев, как, например, султана Маската. Однако после появления русских судов в заливе военные салюты стали даваться кораблями под английским флагом шейхам Кувейта и Мохаммеры – подданным османской и иранской короны[390]. Глава миссии в Тегеране К. М. Аргиропуло довольно точно определил политические цели британской державы, «которая, завладев Египтом и Суданом, не скрывает стремлений установить беспрерывную связь Египта с Индией путем подчинения себе промежуточной береговой полосы»[391].

Такая политика в корне противоречила политическим целям Российской империи. Они были озвучены еще в 1888 г. главой российского МИД Бирсом. В депеше послу в Лондоне Стаалю Гире писал: «Охрана неприкосновенности Персии действительно вполне отвечает нашей политической программе. Как ни слаба страна эта, но с точки зрения наших собственных интересов, для нас гораздо выгоднее иметь дело с правительством, власть коего признается на всем пространстве от Каспийского моря до Персидского залива и от границ азиатской Турции до пределов Афганистана, нежели с несколькими ханствами, на которые легко может распасться Персия в случае крупного внутреннего переворота и некоторые из коих, более от нас отдаленные, неизбежно ускользнут из под нашего влияния и подпадут иноземному»[392].

Российских дипломатов вполне устраивали межгосударственные отношения, оформленные статьями Туркманчайского трактата. Это подтвердилось в 1901 г. в связи с приездом в Россию шахской делегации. Иранское правительство было обеспокоено дипломатической активностью англичан в курдских и арабских провинциях. Поэтому МИД Ирана обратился в Азиатский департамент с неофициальным предложением о заключении нового межправительственного договора, в котором Россия выступала бы гарантом неприкосновенности иранской территории и верховной власти шаха, а также порядка престолонаследия в лице валиагда. По этому вопросу в Азиатском департаменте прошли консультации с участием МИД и российских дипломатов в Иране. В итоге данное юридическое соглашение с пунктом об опеке и гарантиях посчитали «едва ли своевременным», но пообещали оказывать политическую поддержку в разрешении конфликтных ситуаций. Не была отвергнута и сама идея нового соглашения. Министр иностранных дел России по этому поводу отмечал: «Само собой разумеется, что оформляя подобное условие, мы имели бы вполне естественный случай установить косвенным путем наше право и даже обязанность дружеских советов шахскому правительству, введя оговорку, что вышеупомянутая гарантия теряет свою силу, если нарушение прав Персии произойдет вследствие собственных действий персиян, предпринятых вопреки нашим советам»[393].

Одновременно, в июне 1901 г. в южные порты Ирана был направлен капитан генерального штаба Серебрянников с целью ознакомления с состоянием туземных войск и политической обстановкой в «проблемных» иранских провинциях и портах, контролируемых англичанами. С документами члена Географического общества он должен был проследовать по пути Решт – Тегеран – Кум – Шустер – Бендер-Бушир – Чахбар[394]. Однако необходимость оценить ситуацию в перспективе внесла в маршрут изменения. Серебрянников выехал из России через Буруджир в Керманшах, оттуда в турецкие вилайеты до Пушти Куха, затем в Багдад, Басру и Мохаммеру Возвращался капитан в Россию через Индию (Бомбей), где получил дополнительные инструкции и отчеты от местного российского консула[395]. По-видимому, сведению добытые Серебрянниковым, оказались вполне утешительными, и российский МИД не стал предпринимать никаких демаршей в защиту Ирана.

Однако новые обстоятельства дали повод британскому правительству для серьезного разбирательства. Дебаты прошли в Парламенте в начале 1902 г. Инициатором такой дискуссии выступил известный путешественник по Востоку Уальтон, который по делам развития торговли неоднократно посещал Японию, Индию, Иран и Китай. Указав на вытеснение англичан из северного Ирана, депутат указал на необходимость соглашения с Россией о разграничении сфер влияния в «таком роде, как это было по отношению к Китаю». Далее он подчеркивал, что наибольшая опасность в будущем – приобретение Россией порта в Персидском заливе, чему Англии следует противиться всеми силами для защиты своих торговых интересов[396]. Это предложение либералов – защищать интересы в Персидском заливе, поддержал авторитетный консерватор лорд Перси, но выдвинул иное решение. Перси предложил не договариваться с Россией о разделе сфер влияния, а создать ей дополнительные трудности. Для этого рекомендовалось английским дипломатам убедить персов, что у Великобритании и Ирана «тождественные интересы», а во-вторых, – поддержать Германию в их проекте строительства Багдадской железной дороги, которая разрушила бы монополию России на севере и в центре шахского государства. В-третьих, Перси предложил построить собственную дорогу от Кветты к границе Российской империи – Кушке[397]. За соглашение с Россией высказались и другие депутаты – либерал Норман, независимый консерватор сэр Альберт Роллит и лидер либералов лорд Эдвард Грей. Грей определил три возможных варианта политики Великобритании в регионе: 1) постоянное сопротивление расширению русского влияния в Азии – что весьма вредно; 2) так называемая «drift policy» – бездействие; 3) соглашение, в соответствии с которым расширение Российской империи будет идти по соглашению с Англией. По мнению Грея, самой вредной для британских интересов была политика бездействия, поскольку она всегда играла на руку только России[398]. Подвел итоги дискуссии заместитель министра иностранных дел виконт Кранборн заявив, что «Англия не может уступить своего первенства в персидском заливе, основанного на могуществе английского флота, и в провинциях, прилегающих к индийской империи»[399]. Тем самым была озвучена генеральная политическая линия британской дипломатии, а именно сохранение «status quo» в Средней Азии и Иране, что предполагало раздел на сферы влияния этих регионов по фактической принадлежности.

Стенограмма парламентских дебатов была переслана в Азиатский департамент послом в Лондоне Гревеницем и дала пищу для размышлений российскому МИД. Однако Россия оказалась в этот момент не готова пойти на заключение такого политического соглашения. Слишком много нереализованных амбиций, особенно в южно-иранских провинциях, не давали возможности такой договор подписать. Глава российского МИД так прокомментировал сообщение из Лондона. Он отметил, что не исключает «некоторого общеазиатского соглашения с Англией, если бы по общеполитическим соображениям таковое являлось бы целесообразным, но конечно исходя из недопущения максимума требований англичан, т. е. сфер влияния, а примерно на почве гарантий с нашей стороны в том, что мы не воспользуемся никакой частью персидской территории, особенно на юге и нашим положением в Персии для действий, явно направленных против Великобритании, и ее владений в Индии»[400]. Как видно из этого комментария, принципиальная разница внешней политики