История философии - Энтони Грейлинг

находился в одном войске с Лахетом во время отступления из-под Делия). В их беседе о том, как обучать молодых людей гоплитскому бою, возник вопрос о природе мужества, и Сократ попросил Лахета дать ему определение. Лахет ответил: «Мужество — это стойкость души», подразумевая под этим твердость. Однако Сократ вскоре показывает ему, что далеко не всякая стойкость хороша — например, когда она оказывается простым упрямством, безрассудной бравадой или когда её проявляет врач, отказывающий больному в воде, если вода может навредить. Следовательно, «стойкость» не может быть сущностью мужества.

Другим участником беседы выступает Никий, сторонник софиста Продика, чей метод «различения слов» — то есть проведения тонких семантических различий и смыслового крючкотворства с их помощью — критикуется Сократом в этом диалоге. Никий предлагает иное определение: мужество — это разновидность знания, а именно знание того, на чем основаны надежда и страх. Лахет возражает против определения Никия на том основании, что из него следует невозможность называть мужественными львов и других подобных животных. На это Никий, по сути, отвечает: «Действительно, их нельзя назвать мужественными, хотя можно назвать бесстрашными: это не одно и то же. Их нельзя назвать мужественными так же, как нельзя назвать мужественным младенца, который сует руку в огонь; ведь если ты не осознаешь опасности, это не мужество». Это верное замечание, и хотя Сократ замечает: «Он перенял это... у Продика, который из всех софистов считается лучшим мастером препарировать слова», сам он с Никием в данном случае соглашается. Однако он не согласен с тем, что «знание причин для надежды и страха» является исчерпывающим определением мужества, поскольку (перефразирую): «надежда и страх относятся к будущему, тогда как добродетель применима ко всем временам; а поскольку мужество является добродетелью, оно тоже должно распространяться на любые времена, а не только на будущие возможности. Таким образом, Никий дал лишь частичное определение».

На этом, как и во всех ранних диалогах, беседа завершается апорией, безрезультатно, поскольку определение так и не найдено. Но, по крайней мере, неверные или недостаточные определения были отброшены, и по пути кое-что прояснилось: а именно то, что человек осознаёт собственное невежество относительно истинной природы X, чем бы этот X ни являлся, а значит, ему необходимо размышлять об этом больше.

Прояснение сути и осознание собственного невежества — вещи хорошие. Но если метод эленхоса призван вести к знанию, то едва ли можно счесть его вполне удовлетворительным, если в итоге он приносит лишь знание собственных ограничений. Главная проблема, по-видимому, кроется в сократовском стремлении найти сущностные определения. Действительно ли у всего есть некая сущность, которую можно зафиксировать в определении? Разве не бывает так, что некоторые понятия применимы в тех случаях, когда имеет место то или иное подмножество из более широкого набора характеристик, причем эти подмножества частично совпадают, но в совокупности не составляют исчерпывающей «сущности» вещи? Посудите сами: мужество на поле боя, в кресле стоматолога, при сдаче экзамена в пятый раз, в умении сохранять жизнерадостность под бременем старческих недугов и болей, в способности каждое утро вставать с постели вопреки горю или отчаянию — неужели у всех этих проявлений мужества есть единая сущность?

В любом случае, на каком основании утверждается, будто человек не может знать, что такое мужество, если он не способен дать определение его гипотетической сущности? Ответ в духе «я узнаю́ это, когда вижу» во многих случаях вполне обоснован; возможно также, что, не обладая в каком-то смысле знанием о предмете заранее, мы не смогли бы приобрести о нем новые знания. Это наводит на мысль, что знание в определенной степени предшествует способности постичь сущность вещи, если эта сущность вообще существует. Иной вариант этой мысли можно сформулировать в виде вопроса: разве мы не восходим к общему знанию о чем-либо — скажем, к знанию о собаках, — начиная с близкого знакомства с отдельными, конкретными примерами этого явления: вот с этой конкретной собакой и вон с той?

К слову, Аристотель утверждал, что именно в этом и заключался метод Сократа — индуктивный метод восхождения от частного к общему или умозаключения по аналогии от примеров к целому. Если так, то ситуация выглядит еще менее удовлетворительной, учитывая изначальную ненадежность индуктивных аргументов*. К тому же возникает ощущение — особенно при чтении ранних диалогов, — что и сам Сократ не чужд софистики. Взять, к примеру, предложенное Лахетом определение: называя «стойкость», он, разумеется, имел в виду стойкость «перед лицом испытаний, трудностей, угроз или опасности». Сократ же «опроверг» его, приведя примеры стойкости, в которых эти обстоятельства не играли роли. Логическая ошибка здесь, по-видимому, принадлежит ему, а не Лахету; это разновидность преднамеренного смешения понятий (эквивокации), ставшая возможной из-за отказа учитывать те оговорки и уточнения, которые привязывают общее понятие к ряду конкретных случаев применения.

Сократ рассказывал, что в юности слушал лекции философов об устройстве реальности и космоса, однако (подобно поэту из «Рубайат» Омара Хайяма, который «из той же двери вышел, в какую и вошел») ничуть не стал от этого мудрее, поскольку различные теории бесплодно ходили по кругу и — что еще хуже — игнорировали величайший, на его взгляд, вопрос: вопрос о том, как следует жить. В центре его внимания находилась арете — слово, означающее «добродетель» и «совершенство», которое он трактовал как «нравственное совершенство». Главными добродетелями он считал мужество, справедливость, умеренность и мудрость. Сама добродетель, по его словам, есть знание. Он полагал, что если человек знает, как правильно поступать или каким правильно быть, он просто не может поступать или быть иначе; порок — это невежество, и именно невежество делает порок возможным. Это значит, что благая жизнь — это жизнь исследованная и избранная сознательно, «осмысленная жизнь». По его знаменитому выражению, «неисследованная жизнь не стоит того, чтобы жить». Осмысленная жизнь — это жизнь, основанная на знании добра и зла. Именно поэтому, утверждал Сократ, никто никогда не совершает дурных поступков сознательно или преднамеренно; ведь совершить дурное — значит навредить самому себе, а никто не станет вредить себе сознательно, по собственной воле.

При всем своем благородстве эти взгляды не выдерживают серьезной критики, поскольку они психологически нереалистичны. Во-первых, они не учитывают возможность акрасии, то есть «слабости воли» — состояния, с которым большинство из нас сталкивается сплошь и рядом (достаточно вспомнить, как трудно бывает соблюдать диету, бросить курить или устоять перед искушением). Сократ фактически полностью отрицает существование акрасии; в «Протагоре» Платона он вопрошает: «Как может человек делать нечто, зная, что это плохо?» Ответ — увы! — прост: это