Просто шли по дороге звери… - Наталья Захарцева (Резная Свирель)

Когда вновь станешь маленьким – сразу поймёшь, в чём счастье.

В сентябре заскучаешь – свисти, дорогой, приеду. Прилечу. Если вдруг не смогу – заведи собаку.

До свиданья, Малыш. Я пришлю за тобой ракету. Запасай пироги. И варенье. Большую банку. Осторожно поставь на окошко. Не стукни оземь.

Потеплело. Рванули за солнцем, и все успели. Фрёкен Бок не расскажет, что мальчику сорок восемь, что Малыш не дождался и тоже купил пропеллер.

Флешка

12 апреля 3022 г. космический корабль, носящий гордое имя «Непокорённый», покинул пределы Солнечной системы. На корабле в этот момент находились: зелёный волнистый попугайчик, женщина, которая забыла пароль от телефона, судовой врач-дальтоник, вечно пьяный штурман и ваш покорный слуга. Сам я не понимал, зачем нужен на корабле, но люди и птица называли меня капитаном.

Мы покинули Солнечную систему в поисках новой планеты, которая сможет стать нашим домом. Почему именно мы были выбраны в качестве первопроходцев, никому не объяснили, но, кажется, обещали недурные деньги, а дела мои в то время, прямо скажем, шли не очень. Каждый взял с собой на память что-то дорогое его сердцу. Женщина, которая забыла пароль от телефона, – альбом с засушенными кленовыми листьями, судовой врач – серебряный компас с царапинами на крышке, вечно пьяный штурман – плюшевого медвежонка с большой головой, а я – я взял найденную на пыльной дороге флешку. Незначительный предмет, валявшийся на обочине, как молочный зуб сказочного существа. С тех пор я храню флешку в левом кармане куртки. Не смог выкинуть, даже когда обнаружил там лишь одну аудиозапись:

* * *

– мне много лет, две трети из которых пришлось, приятель, провести в бегах. Ну что, старик, давай задёрнем шторы, поговорим о встреченных богах. О странных снах. Пожалуй, о погоде. О ценах

на горючее. Легко. О том, что будет дождь. Привыкли вроде к весёлой голограмме облаков. Чёрт, у тебя пластинки! Включим «Энджи»? Давно не слышал. Прямо ностальжи. Мне много лет, и я, приятель, рейнджер. Бродяга, сталкер, пьяный пассажир. Смешались в кучу звёзды, люди, кони, а что ещё, гори оно в аду? Я видел всё, но ничего не понял. Налей, старик. Пожалуй, я пойду. Ракета – вон, разбитая, родная. Не знаешь сервис, чтобы подновить? Хотя изволь, останусь. Вспоминаю: мне тридцать три, я изгнан из любви.

* * *

Я не знаю, чей голос летит вместе с нами

на поиски нового дома. Может, это отрывок вечернего радиоспектакля или бред сумасшедшего, записанный с единственной целью – посмеяться над бедолагой, когда он будет спать в комнате с мягкими стенами. Или чьё-то откровение. Я не знаю даже, зачем мне нужен глупый кусок пластика, обречённый жить в моем кармане при полном отсутствии устройств для прослушивания. Женщина перебирает листья, вечно пьяный штурман смотрит в одну точку, врач-дальтоник ходит из угла в угол, а я раскачиваюсь, как китайский болванчик, повторяя:

* * *

– мне тридцать три. Осваиваюсь в бездне. Задёшево снял чёрную дыру. Надежда на свободу не исчезнет, а я без веры в лучшее умру. Идеалист с заглавным компонентом – отсутствием сиятельных идей. Считавший сумасшедшую планету убежищем историй и людей. И там ещё, конечно, жили птицы, и звери, и вулкан едва дымил. Истории решили не свершиться, а люди предпочли не быть людьми.

Ловец ошибок, собиратель хлама – вот прямо все они, любой типаж. Однажды натолкнулся на рекламу: контора набирает экипаж для поиска истока, звонкой ноты, исследований неба изнутри. Раздал долги, уволился с работы, закрыл квартиру, книги раздарил. Смешались в кучу лица, бары, вина. Кто плакал, кто дурачился – не суть.

Земную жизнь пройдя до половины, я очутился в сумрачном лесу.

Да, полетел. В трясущейся ракете мы собрались – заложники, глупцы.

Печальные невыросшие дети, сбежавшие с уроков наглецы. Бранился вслух лениво, неохотно наш капитан – со шрамом и блондин. Потом с утра плюс минус безысходность я обнаружил, что лечу один. И не лечу. Застрял на полустанке (признаюсь, ущипнул себя – не сплю). Здесь не валялись сплющенные банки, но выползла навстречу кораблю космическая тётка с пирогами (вот к тётке оказался не готов). И рядом с ней, естественно, Гагарин, Нил Армстронг, Белка, Стрелка и Титов. Мы спорили – философы отчасти – про лунных зайцев, марсианский сленг. Что смысла в мире нет – и в этом счастье, и что-то про любовь. И про big bang.

Про что ещё? Про будущее лето – на Сириусе, после бури, в шесть. Про самые счастливые билеты.

Про «смерти нет», а подзатыльник есть. И лаяла собака, как трещотка, заливисто, и хвост её – крючок. И щурилась космическая тётка, поплёвывая семки в кулачок. Когда прощались, я едва не спятил. Всучили на дорожку пирогов.

Такие были боги, друг-приятель, таких душевных завезли богов. Или других я просто не заметил.

Не провожай, увидимся, угу. Мне триста лет, я бегаю

от смерти, но чую – далеко не убегу.

* * *

Я давно выучил наизусть весь текст. На последних словах зелёный волнистый попугайчик начинает скрипеть: пиастры, пиастры. Я капитан. И плох капитан, не желающий счастья своей команде.

Мы приближаемся к незнакомой планете и скоро совершим посадку. Стрелка серебряного компаса указывает в направлении «счастье». Планета похожа на Землю. Значит, там обязательно должны расти красивые клёны. Листья будут шуметь, и врач станет спрашивать женщину, какого они цвета. А женщина неизменно станет отвечать – только красные, огненно-красные. А у штурмана родится сын, и сын будет спать с плюшевым большеголовым медвежонком. А я – я потеряю флешку, и её поднимет тот, кто придёт

за мной:

* * *

– мне три минуты. Я сплошное завтра, моря по пояс, горы по плечу. Смеётся мама: станет космонавтом, смотри, какой герой. И я кричу, то радостно, то жалобно как чайка, захлёбываясь памятью чернот.

Космическая тётка ставит чайник, надеясь, что сегодня не рванёт.

Королева

Сколько тебе, королева, не спать ночей, сколько баюкать дорогу в сухой листве, перстень носить на руке, непонятно чей? Перстень чужой, только как его снять, ответь. Бились над этим великие колдуны, потчевал знахарь отварами диких трав.

Сколько ещё, королева, в тебе вины, не разберутся алхимик и костоправ. Где оно, птица, гнездовье твоей души? В том, что крылатые души, сомнений нет. Белый наездник вчера ко двору спешил, в белых доспехах на белом скакал коне. Снегом, черёмухой, пролитым молоком был его щит. Белый рыцарь оставил дар: светлые песни, пропетые ни о ком, дивные сказки, влюблённые в никогда. В воздухе тихо кружилась пылинок взвесь, щедро делились напитками закрома. Рыцарь вина пригубил да и вышел весь.

Долго над замком клубился густой туман.

Сколько тебе, королева, дробить тоску, сколько тоски унесёт по ошибке вор? Перстень на пальце, а как поднесёшь к виску – слышишь, пульсирует сердце внутри него. Жарко пульсирует, словно тебя зовёт, тянет кровавую нитку, и нить тонка. Невероятно, но жить

во дворце – не мёд. Ты бы махнулась на хижину рыбака, сети чинила, так много простых сетей, в горной реке научилась ловить угря. Позавчера ты встречала других гостей. Красного рыцаря. Конь его был багрян, латы пурпурны, намерения горячи. Слуги попрятались – страшно обжечь глаза. Тоже оставил сокровища – жар печи, маки, рябину. Прогрелся холодный зал. Всадник ушёл в пустоту по морщинам карт в поисках славы, турниров, прекрасных дам.

Ярко над крышами башен пылал закат. Долго драконы мерещились тут и там.

Сколько тебе, королева, кормить печаль? Глотки её ненасытные, без числа. Шёлк твоё облако, небо твоё парча. Сказка на этом закончиться не смогла. Ведь далеко, где сбывается разный бред наполовину, в дождливые дни – на треть Чёрному рыцарю ведом один секрет или проклятье. С какой стороны смотреть. Рыцарь воздвиг у стены неприступный вал и вспоминал, как он в детстве, тупым юнцом, смерть свою – чёрную птицу – окольцевал.

Сколько тебе, королева, носить кольцо?

Пятница

Мы думаем, но чаще говорим, привычно поднимая лица к небу: нам то и это стало непотребно, нам скоро запретят календари. Маэстро бог, создатель,