Просто шли по дороге звери… - Наталья Захарцева (Резная Свирель)

Змея, хамсин, халат белей, чем снег, песчаный холм на донышке флакона.

Сказав: «Ура, в Багдаде всё спокойно», джинн утром возвращается к жене.

Вообще, он маг,

ужасно древний маг.

Представьте, у него широкий профиль. По пятницам жене он варит кофе в старинной турке, неплохой весьма. Сочится запах через этажи.

Толкает скарабей послушный шарик.

Однако по субботам маг решает проветриться, гульнуть, поворожить. Тогда он зажигает фонари, включает звёзды, прекращает ливень. И город получается счастливей, не ведая, кого благодарить. За милые игрушки для детей, за разноцветных бабочек в трамвае, за то, что осень сильно плюсовая, и – жить, и суетиться, ждать гостей.

Вообще, он псих.

Смешно вообразить,

что караван бредёт по автобану. Старик боится почты и Сбербанка, вращаясь вокруг собственной оси. Он только в сказке может воевать, уютный, словно плюшевая лапа.

И, ласково поглаживая лампу, укладываясь на бочок в кровать, лежит под шелест листьев и машин.

Да, лампе он давно уже не пленник. Безумный дед, скрипучие колени.

Но если надо, он вообще-то джинн.

Мадам

Мадам, Вы обознались – я не волк. Обычный спецагент и полицейский. Пока в шелка сморкаются принцесски, я помню про одиннадцатый полк. Дорогу помню и реки изгиб. Деревню взял отряд головорезов. Кричали дети, лязгало железо. Товарищ ранен, командир погиб. А я слегка контужен топором. Мы славно бились, хохоча зловеще, как бьются за своих любимых женщин. Потом запомнил поезд и паром.

Я был один, и я же был таков. Меня мутило. Пахло чем-то острым. В госпиталях выхаживали сестры, пошли им, небо, лучших женихов. Здесь тихо, колоколенка вдали, а мы забыты богом и народом. Вот так, мадам, и выглядит свобода: я вам про Гойю, вы мне про Дали.

Возможно, это даже ничего. Прошу, мадам, оставьте телефончик, не уходите – бой ещё не кончен. Я точно не заканчивал его.

Душа моя, надеюсь – Вы добры, не станете над копом насмехаться, я сам противник тупости и хамства,

не нарушаю правила игры. Нормальный парень, избегаю свар. Вчера узнал – ужасная неделя – хозяйка вновь открытого борделя таскает в лес награбленный товар.

О нет, мадам, отнюдь не пирожки, тут на кону стоят большие куши. Воровка по ночам сбывает души. Мне одному сражаться не с руки, но лес – со мной, и он меня хранит. Я вырос в нём. Родители мечтали, чтоб я горячей не коснулся стали, не стал внутри холодным, как гранит. Сыночек повзрослел, надел броню, сейчас сменил её на униформу. Порой я пью. Поверьте, знаю норму. Мадам, я не прощаюсь. Позвоню.

Пора спешить, у Шапки вызволять (а если смерть – то сразу, без мучений) любителей опасных приключений: корсара, мушкетёра, короля. Ненастоящих, впрочем, как смотреть. Мадам, в объятьях хмеля и муската мужчины все немножечко пираты, разбойники и короли на треть, ударники натянутой струны, летящие, куда подует ветер. И дровосеку надо бы ответить за друга, командира, остальных.

Я посещал бордель. Увы и ах. Охранники такие – просто зайки – меня не допустили до хозяйки, они при связях, рациях, чинах.

Хозяйка – из отпетых дьяволиц. Беретик ярко-красный, волос рыжий.

Бабуля – скупщик, душами барыжит. В цене предполагаются нули.

* * *

А за углом, где лавочки и сквер, – улыбчива, беззуба, тугоуха, стоит благообразная старуха и перезаряжает револьвер.

Представь

Представь, что это мы: на мёртвых языках болтающие вскользь, великие немые. Свет – ученик и гость святого старика, и вон тот самый мыс, где боги ноги мыли.

Ему сто тысяч лет, и нам сто тысяч лет. Мы встретились теперь, чтоб больше не расстаться. Луна как амулет и фрукты на столе. И свет заходит в дверь и начинает танцы.

Представь, что это я: щербатая ступень, согретая лучом, диковинная птица, звенящая капель. И я умею петь о многом, ни о чём, и волшебству учиться

у ветра и воды. И мимолётный дым из маленькой печи последнего заката не лечит, как врачи, но раздаёт ключи, которыми владел, но позабыл когда-то.

Представь, что это ты: на кресле спящий кот, бегущий муравей, исследователь сердца. И что считал пустым – искрится и живёт. И радуга в траве – и видеть. И согреться.

Пока ты древний джинн, пока ты летний день – которым из богов был создан изначально?

Покуда ты один меж строчек, меж людей.

Такой же, но другой.

Идёшь и ставишь чайник.

Ну как там твоя явь? Доволен ей вполне?

Транслируешь с листа в умы небесных граждан?

Пожалуйста, представь.

Представь, что это мы:

морской солёный снег,

и дети. И барашки.

Бог живёт в маленьком доме

Может, ты даже не слышала. Я-то слышал: бог живёт в маленьком доме с зелёной крышей. Бог над вулканом стерилизует банки. В доме уютно, три кошки и две собаки. Рыбки, енот, черепаха ещё до кучи. Богу вообще никогда не бывает скучно. Плохо бывает – себе самому молиться? Старый словечки выращивает в теплице: это цветёт ярко-розовым, это синим. Водит экскурсии, если попросят сильно ангел дежурный, знаток колеса Сансары:

– в правом углу очень редкие экземпляры: всякие кабы, надысь, обожди, доколе. Эти словечки давно не проходят в школе. Да, плодоносят. Но в редкие, правда, даты: тут басурмане, а тут у нас супостаты.

Прямо напротив блаженствуют иностранцы. Лихо они завоёвывают пространство. Воду дают в восемь двадцать, из Иордана. Вырос дизайнер. Коуч засох недавно. Что же мне делать? Плачу, переживаю.

В центре фигня обычная. Бытовая.

Прут в занебесье приветы, цветут алоха, прут повсеместно, а в мае цветут от вздоха. Вянут от зависти, ёжатся от полемик. Тут вот любовь. И спасибо, что

не пандемик.

Бог живёт в маленьком доме. Вокруг песчаник.

Бог улыбается – друг у него ботаник. Стол накрывает – сосед у него Овидий. Может, ты даже не видела. Я-то видел, как на окне, обращённом в рассвет, конечно, имя твоё распускается, как подснежник. Словно подарок нездешнему, дорогому. Сложно представить, что может быть по-другому.

Лилит

Замолчите уже. Надоели нам ваши песенки,

а не можете – так постарайтесь забыть слова.

А в саду у Лилит абрикосы растут и персики. А в саду у Лилит листья падают в рукава.

И проходит Лилит, золотистая и медовая, отражает глазами лучащийся небосвод.

Улыбается окнам, о снах говорит со вдовами, кормит уличных кошек и гладит большой живот..

Летний день, у плетня воробьиная вакханалия. Всякий любит Лилит, каждый машет и узнаёт. Ночью страшно кричит: вдруг и нет меня? А была ли я? И кричит-заливается мальчик внутри неё.

Чародей ворожит за окном. И щебечет карлица. И роса выпадает на ветку её губы. Только мальчик не спит, всё шевелится, всё толкается: без тебя нет меня, говорит, и велит ей быть.

Невесомым крылом разноцветные судьбы розданы. И танцует Лилит, на плече – голубой кувшин. Свет нездешнего дивного мира штрихами звёздными озаряет Лилит аккурат у границ души.

* * *

По дороге ко сну у Лилит ещё два кормления. Прибывает в груди молоко, и она болит.

Эскулап проверяет подшефное отделение. Врач устал и небрит. И немного влюблён в Лилит.

А в саду у неё пилят яблони, жгут смоковницу, вырубают черёмуху, груши и виноград.

Спи, – воркует Лилит, – больше не о чем беспокоиться. Дует в лоб малышу, отменяя знакомый ад.

Удаляет из списка контактов знакомых демонов. Просит бант, голубой, обязательно, не забудь.

Отвечает Адам: дорогая, всё будет сделано. И сажает малину, и вишню, и что-нибудь.

Бай

Сплин отмечает скверы листьями и дождями. Мир неприглядный, серый, трубы ржавеют в яме. Ветер залез в карманы, пёс огибает лужу.

Нежить Иван Романыч едет в метро на службу.

Принят недавно в касту. Офис – скала – массивный. Сбился дурацкий галстук на бок, мешает сильно. Люди вокруг толкают: орды локтей и сумок. Надо ж, беда какая, лучше бы, правда, в сумрак.

От недосыпа белый, Нежить горланит: ну-ка.

Бабушка в колыбельке (помнишь?) качает внука.

* * *

(Идёт Бай по стене, несёт короб на спине, в коробе