Просто шли по дороге звери… - Наталья Захарцева (Резная Свирель)

* * *

Чашка в разводах чайных скромно ютится рядом.

Нежить зовёт начальник, босс, командир парада. Смотрит на Нежить жадно, словно бедняк на ценник, и говорит о жатве и о великой цели.

Осень для всех вакантна, что не сказать об этом.

Бренькают музыканты, шастают вон поэты. И ни в кого не верят, только себе гогочут. В осень открыты двери, грань между днём и ночью стала почти невнятной.

Топчут чернику лоси.

Бабка поёт Ванятке, соску в тряпице носит.

* * *

(Идёт Бай по стене, несёт лапти на спине, детёнкам по избёнкам, дарит по лаптёнкам.)

* * *

Версия страха – демо, жмурься, беги и прыгай.

Нежить Иван в тандеме с тощей коллегой Стрыгой службу несёт в дозоре, пялясь в вечерний студень, чтобы вернулись зори, чтоб уцелели люди.

Бабка (платочек вдовий), младшая внучка Мары, баяла про чудовищ, духов ночных кошмаров. Ты, мол, вольёшься в стаю, вот подрастёшь малёхо. Ты, мол, Ванюшка, станешь вроде царя Гороха, городу вроде стража. Циферка в тайном коде. Слышишь, Баютка важно песни свои выводит о шелестящей кроне, о беспокойном солнце.

Коли помру – схоронишь, не оставляй снотворца.

* * *

(Ай, люли, люли, люли, все давно уже уснули. Один Ванечка не спит, он в окошечко глядит.)

* * *

Улицы на ладони, книга на пыльной полке. Ржут вороные кони. Лезут в ушко иголки длинные караваны. Вяжутся прибаутки.

Нежить Иван Романыч бодрствует третьи сутки.

Он перевозит Бая вместе с его вещами. Зябко, вода рябая плохо, но защищает.

Дремлет Нева, Литейный, рыбки, котейки, пташки.

Бай проверяет стены в новой многоэтажке, лапой шуршит в котомке, падает вниз колодой.

Ванька стоит у кромки. Бабка стоит поодаль, а за плечами город, резкий, прямой, как майна.

Кто-то уснёт нескоро. Близко врата Самайна.

Время

Я сижу на диване, смотрю, как мигает лампа. У меня пластилин, шерстяные носки и друг. Дождь – большая смешная собака на мокрых лапах, но его почему-то нельзя покормить из рук. Я принёс бы ему колбасы. Или даже мяса. Он вильнул бы «спасибо» хвостом, убежал домой. Мне четыре и день. Меня кормят творожной массой. Говорят, что полезно и вкусно. И руки мой. Говорят не мешать, не сидеть в этой странной позе, потому что я снова с ногами на стул залез. Когда ты будешь спать в конуре, беспокойный пёсель, когда выглянет солнце, тогда мы поедем в лес. По железной дороге туда доберёмся сами. Очень надо, собака, я должен увидеть, что у высокого дуба стоит человек с часами. Миллион миллионов столетий стоит в пальто. Облака проплывают, они, безусловно, в теме, кучерявые, толстые, умные облака.

Человека нельзя отвлекать, он считает время, у него по карманам минуты, года, века. Даже пара секунд в остроносых лежит штиблетах. Но спрошу его прямо, уверенно, как могу:

Человек, улыбаясь, ответит: есть я и лето. Смерти нет, ты, наверное, мальчик, совсем ку-ку?

Я сижу на траве, у меня за спиной гитара. Прогуляли всю ночь у Санька, голова трещит. Двадцать лет и неделя – о боги, какой я старый, просто древний как мамонт. А мама сварила щи. Говорит – полноценно питаться ребёнку важно. То есть я несмышленый ребёнок, ну-ну, ага. Говорит – сухомяткой желудок сорву однажды. Жизнь весьма быстротечна, неправильна и строга.

Начинается дождь. Эх, зарядит теперь надолго. Заскочить в супермаркет? Залечь в одеяльных льдах?

Дождь похож на косматого зверя, стального волка. Красных шапочек только повывели в городах. Дорогая зверюга, тебе ничего не светит, отправляйся назад, в свою стаю, нору, отряд. Передай малышам: здесь кусается каждый третий, каждый пятый наивно надеется – не съедят. Здесь реально опасно. Вообще ни в одни ворота. Вот дрожу под навесом, а в горле противный ком. А рюкзак тянет плечи.

А завтра уже суббота, мы хотели с палатками в лес. Мы пойдём пешком. Погорланим, поспорим, наделаем много шума. Но я должен найти на поляне высокий дуб.

Человеку с часами признаться – чудак придуман, лично мной. На диване. Прости, я был мал и глуп.

Выпал снег, он лежит и похож на кусочки марли, а в отдельных местах – на осколки чужих планет. Я сижу на дурацком допросе. Меня поймали, притащили в какой-то нетопленый кабинет. Мне действительно холодно, боязно, неудобно. Они видят последнего гада в моём лице. Как в кино: это злой полицейский, а это добрый:

– вы зачем посещаете лес, что у вас за цель.

Вы готовите бунт, на дворе назревает смута?

Вон, на морде написано – люмпен, бандит, жульё.

У меня в остроносом ботинке лежит секунда. Хорошо, что они до сих пор не нашли её.

Дорогой человечек с часами, мой детский идол. Эх, звучит, словно я претендую на роль жреца.

Они мне угрожали. Я, правда, тебя не выдал. Пока ты существуешь, у времени нет конца.

Василиса

Чуфырь-чуфырь: куриная нога, трилистником отметив берега, задорно скачет по гнилому лесу.

У Василисы – прялка и ухват, платок в цветочек, лампочка в сто ватт, тарелка, скажем прямо, дань прогрессу.

Река течёт. Смородина растёт. А я здесь, братец мой, экскурсовод, вожу туристов по болотам Нави.

Живые люди (как они слабы) ощупывают брёвнышки, столбы, рассматривают косточки в канаве.

Ага, – кивают. Говорят – угу. Прикольно – эти пятна на снегу напоминают кровь. Для антуража?

Вообще-то, вы, конечно, молодцы.

У Василисы – к чаю леденцы, на крыше флюгер, у сарая – стража: огромный кот и одноглазый волк. Не с каждого туриста будет толк. Иные ничего же

не заметят, зато другие, видящие сквозь, заметят, что звезда как ржавый гвоздь, подумают: промозгло дует ветер.

Когда они вернутся по домам, найдут причины не сойти с ума: работа, дети, всякое такое.

Но с этого момента, братец, знай, им снится бесконечная весна. И полная луна. И нет покоя.

Потом родные станут замечать: то дочка убегает

по ночам – подаренный смартфон уже не нужен.

То сын забросил школу и семью, вон запирает комнату свою. Глядит волчонком, пропускает ужин.

Угу, – кивают. Говорят – ага.

Чуфырь-чуфырь – куриная нога. Я проводник, мне ведом путь короче. Но если что почуял, то беги. У Василисы – тишь да пироги, она убила ведьму и хохочет.

Коррида

Смерть носит белое. И косу. Череп, покрытый лаком.

Ты заблудился мальцом в лесу, помню, что ты не плакал. Тихо лежал под кустом и спал, маленький и серьёзный. Это, мой ниньо, не звездопад. Разве бывают звёзды красные-красные, как вино, злые стигматы бога. Верь во спасенье души, сынок, верь и в себя немного. Небо похоже на старика, тонкие вены веток. Мы легче крылышка мотылька, мы превратимся в ветры. Помни, ребёнок, свой первый крик. Солнце идёт с востока. Смерть – переход, передышка, миг. Смерть – это ненадолго. Всё заметёт из углов в совок ловкий господний веник. Верь даже в бабкино колдовство, лишь бы не жить без веры. Завтра они приведут быка, белого, как бумага, адское пламя дрожит в зрачках, сонное сердце мака. Не уходи от меня в нигде, славный весёлый дурень. Смерть забирает себе людей, смерть ходит в белой шкуре. Помню, вы бегали по горам летом за диким мёдом.

Завтра, к несчастью, уже вчера. Бедный мой мальчик. Мёртвый.

* * *

Смерть носит красное. И топор с погнутым топорищем. Звон языкастый, телячий взор. Тише, ребёнок, тише. Завтра они за тобой придут тыкать железным щупом. Верь, летний сыночка, в лебеду, пей облака, мой глупый.

Небо похоже на молоко, травное и парное. В небе гуляет гривастый конь с огненною спиною. Помни про песню его копыт, про золотые гвозди. Всё

на земле превратится в пыль, пыль превратится в звёзды. Тёмная лунная сторона яблоком да на вертел. Звёзды потом превратятся в нас, ну и в людей, наверно. Время кусает себя за хвост дикой блохастой кошкой. Смерть, мой телёночек, не всерьёз. Смерть – это понарошку. Верь в мироточие чабрецов, в запах дождя и поля. Не позволяй вставить в нос кольцо – будешь мычать

от боли.