Грозя бедой преступной силе...: Летучий боевой отряд Северной области (Том 1) - Григорий Кан

возможность разобраться в себе316. Особенно внимательно, по свидетельству Зубелевич, он «присматривался к молодым членам, которых самолюбие или ложный стыд могли удержать от того, чтобы вовремя высказаться о своих сомнениях»317.

Клапина в своих записках сообщает: «...За день до покушения (на военного министра А. Ф. Редигера 19 июля 1907 г. — Г. К.) он спросил меня, не изменилось ли у меня решение, чувствую ли я в себе достаточно сил на всё. Вопросом этим он меня удивил и, м[ожет] б[ыть], даже обидел, но принципиальную важность его я оценила и ценю до сих пор»318.

Зубелевич, видевшая главу ЛБО накануне одного из террористических актов, пишет: «Карл умел скрашивать последние дни обреченного своей вдохновенной любовью к делу, своей твердой верой в товарища, умел поднять <...> до такой высоты, что его не могли сломить никакие силы...»319

Посылая других на гибель, Трауберг и сам был готов выступить в роли рядового боевика. Клапина описывает эпизод, когда при обсуждении кандидатуры для убийства одного из чиновников он предложил свою, мотивируя тем, что у него больше шансов скрыться после покушения, чем у других. Это предложение было отвергнуто на собрании отряда, но все при этом понимали, что глава ЛБО «делает это не для вида, а по самому глубокому убеждению вполне искренне»320.

Человек идеи, готовый умереть за идеалы свободы и справедливости, Трауберг тем не менее далек от образа сурового фанатика, духовного аскета, равнодушного к людям, природе, красоте и окружающему миру. Любую свободную от «политики» минуту

он тратит на чтение, самообразование, страстно любит литературу, искусство, интересуется науками. Он мечтает о том времени, когда ему уже не придется быть боевиком, а можно будет отдать все силы культурной работе321.

Акуратер пишет об осени 1907 г.: «...Мы (он и Трауберг. — Г. К.) увлекались художественной литературой. Т[рауберг] выписывал лучшие журналы и покупал вновь изданные произведения русских поэтов, сборники рассказов и смеялся над теми, кто политику, борьбу и искусство — всё хотел свалить в одну кучу». Он, в отличие от многих социалистов, откликался на новые веяния в литературной жизни, заявляя: «„Декаденты“ — только выдуманное ограничение, только страх понять искусство, которое ортодоксальные марксисты хотят [оценивать] лишь „по программе“»322.

Был, по словам Акуратера, с Траубергом и такой случай: «Когда как-то раз выдалось несколько спокойных дней, он засел за книги и газеты, чтобы подготовить ответ на утверждение некоего реакционного профессора и государственного мужа о положении дел в России»323.

В первой половине лета 1907 г. Клапина и другой член ЛБО — Е. А. Иванова жили в Куоккале (ныне — Репино) по соседству с проживавшими там же Траубергом и Шенберг. Встречались они почти ежедневно. Клапина вспоминала: «В этой простой, домашней обстановке еще больше проявлялось обаяние Карла как человека... Надо было видеть его лицо с большими, то смеющимися, то строгими, почти суровыми глазами. Надо было видеть, с какой трогательной нежностью отстраняла его рука нарядную бабочку, прилетевшую откуда-то из темноты на наш огонь и трепетно рвущуюся к самому пламени света. Люди, не подходившие близко к смерти, м[ожет] быть, не оценят этой мелочи. Она им покажется просто сентиментальностью, а между тем в этом движении сказывается весь человек».

Мемуаристка добавляет: «...Что такое — мы? Горсть молодежи, еще не окрепшей и не установившейся... Ответственность лежит на нем, Альберте Трауберге. Как он чувствует эту тяжесть! Как печально и сурово бывает иногда выражение его лица. <...>

В атмосфере такой работы трудно не ожесточиться, под бременем такой ноши трудно сохранить „святая святых" своей души. А Карл отгоняет бабочку от свечи... Карл в короткие минуты отдыха любовно следит за усилиями какого-нибудь муравья, бегающего по траве со своей ношей»324.

Потерявший много друзей и переживший немало горя, Карл пытался скрасить, облегчить душевные муки членов отряда после гибели товарищей. В день казни одного из боевиков Трауберг почти заставил Шенберг сходить в театр. Он хотел, чтобы звуки музыки, игра актеров, сюжет спектакля отвлекли ее от ужаса смерти, болезненности утраты325.

Зубелевич так подытоживает свои наблюдения: «Душа человеческая ценилась [Траубергом] как величайшая ценность, и бережно-трогательное было к ней отношение. <...> Эту чуткость душевную вырабатывали в нем вынесенные страдания, большая любовь и еще что-то, чего назвать я не сумею, но чем богаты люди, стоящие на краю могилы, когда в человеке проявляется точно дар ясновидения, когда обостряются все способности ума, ярко всплывает любовь к жизни и к людям, всё суетное и случайное меркнет и отступает на второй план, дух человеческий, поднявшись на недосягаемую для других смертных высоту, рождает нечто вечное и могучее, человек достигает полнейшего торжества своего духа, слияния своего „я“ с чем-то беспредельным»326.

В том, что касается удобств и наслаждений, Трауберг был строгим пуританином. Соблюдал умеренность в еде, даже после бессонной ночи не позволял себе расслабиться327.

По свидетельству Акуратера, работоспособность Трауберга была исключительной: «Он был полон жизни <...> Глаза сияли; быстро, нервно и точно он оценивал каждую вещь и каждое обстоятельство, которые могли бы приблизить его к цели. Энергия била через край, и в возможности работать у него не было равных. Я не понимал, когда он спал и отдыхал, так как и днем, и ночью он встречался с разными людьми на тихих дачах Финляндии, в густых лесах и на болотах в окрестностях Келломяк (ныне Комарово. — Г. К.) и Куоккалы»328.

В другом месте Акуратер пишет: «Меня поражал мой друг Т[рауберг]. Он работал день и ночь и всё знал. Однажды не спал часов сорок и остался дома только тогда, когда силы его совсем оставили. У него тогда ужасно болела голова, он мучился и напрасно пробовал все медикаменты»329.

Возможно, сдержанность и трудолюбие Трауберга объяснялись влиянием протестантизма с его требованием умеренности и неприятием бездеятельности и лени. Ведь он родился в крае, где протестанты были в большинстве, учился в приходской школе и, даже сделавшись атеистом, наверняка сохранил этические нормы, в которых был воспитан.

Трауберг и сам отчасти выступает в роли воспитателя, своего рода светского пастора. Клапина рассказывает: «В личных расходах Карл не стесняет боевиков, предоставляя каждому определить свой прожиточный minimum. Но чутко следит за каждым, и если замечает