Грозя бедой преступной силе...: Летучий боевой отряд Северной области (Том 1) - Григорий Кан

небрежное отношение к деньгам — то опять-таки заставляет человека самого отнестись к себе критически, не оказывая со своей стороны какого-либо давления». Мемуаристка делает далекоидущий вывод: «...Тот, кто оказался восприимчив и по достоинству оценил отношение Карла к тысячам „мелочей", „пустяков", тот, можно сказать, на всю жизнь получил воспитание, которого нельзя уже испортить никакими педагогическими приемами...»330

Р. Р. фон Раупах, бывший помощником прокурора на процессе, где судились Карл и его соратники (7-11 мая 1908 г.), свидетельствует: «Члены его Летучего боевого отряда называли его „Строитель Сольнес" (герой одноименной пьесы Г. Ибсена, сильный и страстный человек, способный на восстание против традиционных ценностей. — Г. К.) и не только преклонялись перед его блестящим организаторским талантом, безукоризненной честностью и строгой до аскетизма жизнью, но искренне и глубоко любили его как человека»331.

Для иллюстрации этого тезиса Раупах приводит захваченное полицией письмо одного из боевиков: «Если Вы сами поедете в город, мы можем Вас потерять. Да лучше всех нас бы повесили, чем допустить это. Вы умеете столько давать душе другого»332.

А. Д. Трауберг. 1900-е гг.

Зубелевич пишет: «О том, как любили его (Трауберга. - Г. К.) товарищи, рассказать трудно; сказать, что за ним были готовы пойти в огонь и воду, — было бы мало»333. Калашников дополняет других мемуаристов: «Карла я любил и ценил, как и все мы (боевики. — Г. К), за многое, но главное — за товарищескую чуткость и демократизм. Руководя нами, он никогда не показывал своего превосходства. В нем гармонично сочетались - воля вождя с товарищеской скромностью»334.

* * *

Воззрения Трауберга по общественным вопросам не всегда очевидны. Нет сомнений, что он ненавидел царское правительство и остзейских баронов. Эта ненависть многократно усилилась после карательных экспедиций 1905-1906 гг. и гибели многих товарищей. Трауберг, по словам Акуратера, говорил: «У человека, наделенного четким пониманием действительности, у того, кто заглянул в самые ужасные глубины тирании, был только один путь: стать террористом — или надо было бежать из России»335.

Уже возглавляя ЛБО, Трауберг в конце августа 1907 г. получил сообщение об убийстве «при попытке к бегству» своего ближайшего соратника по ЛСДС Э. Ролава. Акуратер вспоминал: «Мы молчали после этого известия. А в глазах Т[рауберга] была злость, и он только сказал:

— Ничего не забудем. Может быть, наступит время свершить суд»336.

Вообще, даже в разгар своего руководства отрядом, Трауберг рассматривал эту ситуацию как временную: главным делом для него всегда была борьба за свободу Латвии. Он предполагал, если уцелеет, по окончании своей работы в ЛБО уехать на время заграницу, а затем вернуться в Прибалтику337.

Какие-либо рассуждения сугубо эсеровского и вообще социалистического характера у него отсутствуют. Проскальзывает

только — при воспоминании о начале революционной деятельности — фраза о «развитии классового самосознания» рабочих338.

Но относительно террора Трауберг рассуждал много и охотно. Он отводил ему две функции: «страхом заставить высших агентов власти сдерживаться в своей реакционно-подавительной и репрессивной деятельности» и «дезорганизовать правительственный механизм и парализовать его действия».

Для реализации второй задачи, по его мнению, было несколько вариантов: 1) «удары должны следовать один за другим с короткими промежутками времени»; 2) должен последовать ряд террористических актов в разных местах; 3) удары должны быть нанесены по целым группам правящей бюрократии (т.н. «оптовый террор»). Глава ЛБО также считал, что террор прекратится либо с капитуляцией правительства, «если разум озарит его» (во что не верил), либо с его низвержением339. В целом всё это вполне совпадало со взглядами ПСР на террористическую борьбу.

Однако в тактику террора Карл внес нечто совершенно новое, никогда до него не применявшееся. И «Народная воля» в период подготовки убийства Александра II, и БО в своей деятельности пользовались методом наружного наблюдения для выслеживания перемещений объекта предстоящего покушения. С этой целью боевики работали извозчиками, продавцами папирос, газет и т. п. Трауберг предложил сочетать старую технологию с новой — внутренним наблюдением, т.е. заведением связей с сотрудниками правительственных учреждений (даже самыми мелкими) для получения от них необходимых сведений. Такая комбинация в ряде случаев блестяще себя оправдывала, тем более что Трауберг обладал исключительными способностями добывать ценнейшие данные для успеха дела340.

Понимал ли глава ЛБО всю остроту моральной проблемы, возникающей при применении террора? Ведь убийство даже для благой цели, даже лиц, виновных в пролитии крови, есть всё же отнятие права на жизнь у другого человека и включение себя в цепь насилия. На этот вопрос можно твердо ответить: да, он всё прекрасно понимал.

Калашников на одном из собраний ЛБО весной 1907 г. слышал от Трауберга такие слова: «...Мы не святые, но мы и не преступники. Мы жертвы. Наихудшее, что можно сказать о нас, — это что мы ненавидим убийство и всё же убиваем, что мы безумно влюблены в жизнь и выбираем смерть. Виновны ли мы в этом противоречии? Я думаю, нет. Мы взыскуем разумной свободы для русского народа, но понимаем, что она недостижима без кровавого жертвоприношения, — и потому обречены умереть»341.

Клапина не без оснований делает следующий вывод: «...В обособленную и психологически своеобразную семью террористов он (Трауберг. — Г. К.) вносит оттенки, присущие только его натуре; оттенки, благодаря которым террор — само по себе страшное дело, — над которым бьется в мучительных судорогах совесть русского террориста, интеллигента, делается каким-то удивительно „простым", и я бы сказала „безгрешным". Простым — не грубостью примитивного восприятия „убийства" как такового, характерного для боевиков-дружинников эпохи 1906-1907 годов, — а цельностью выстраданного решения»342.

Отметим, что вплоть до осени 1907 г. Трауберг всегда давал указания, исключающие гибель непричастных к правительству лиц при проведении террористических актов, из-за чего даже отменялись уже подготовленные покушения. Он резко отрицательно отнесся к взрыву дачи Столыпина 12 августа 1906 г., провозгласив: «Лучше возможная неудача и потеря товарища, чем смерть хотя бы одного случайного человека, оказавшегося рядом»343.

Однако здесь необходимо сделать две важные оговорки. Во-первых, речь изначально шла о недопустимости гибели только посторонних лиц, и в эту категорию не включались военные или полицейские, сопровождавшие того или иного правительственного чиновника,