Грозя бедой преступной силе...: Летучий боевой отряд Северной области (Том 1) - Григорий Кан

Экзистенциальный опыт близости к смерти в Прибалтике с декабря 1905 по август 1906 г. немало способствовал тому, что у Трауберга развился особый психологический талант, умение понимать и вживаться в души людей, готовых к гибели.

И еще один очень важный момент — именно в эти месяцы Трауберг обрел личное счастье. Он сблизился с 23-летней крестьянкой Шварненской волости Гольденгенского уезда

Курляндской губернии Альвиной Яковлевной Шенберг302, которая стала его гражданской женой. Страстная и убежденная сторонница террора, она вслед за Траубергом в октябре 1906 г. перебралась в Петербург, чтобы принять участие в формирующемся ЛБО303.

* * *

Мы уже говорили, что Альберт Трауберг быстро обратил на себя внимание ЦК ПСР и очень скоро возглавил ЛБО. Этому способствовал, в частности, опыт организаторской работы в тяжелых условиях Риги и Прибалтики. Но еще более важную роль сыграла общая незаурядность его личности.

Наружность Трауберга не производила особого впечатления304. Невысокого роста, широкоплечий, сутуловатый, упругий, с крепко посаженной головой, он ходил неторопливой, но твердой походкой. Одевался как настоящий джентльмен — безукоризненно. Был очень сдержан в манерах, в выражении чувств, что изобличало привычку владеть собой. Речь — четкая, ясная, краткая и деловитая. Смеялся редко, но часто улыбался — как-то по-детски.

Несмотря на отсутствие во внешности броских, ярких черт, Трауберг всё же выделялся — конечно, не в уличной толпе, а в более камерной обстановке. В нем чуялось что-то недюжинное, твердое, несгибаемое — то, что зовется внутренней силой. Таких людей в любой среде, включая революционную, было не слишком много, и еще меньше тех, кто при этом пользовался не только уважением, но и любовью окружающих. А Карла не только уважали, его любили. Зубелевич дает этому такое объяснение: «Люди чувствовали в нем глубину идеи и страдания, чувствовали кристальность его души, его стальную волю. Смотря на него, они чувствовали, как всё хорошее забытое просыпалось у них, хотелось самим стать чистым, светящимся. Он уходил, а след в душе оставался ясный, хороший. За это-то

пробуждение в душе светлых мыслей и чувств все его так любили. <...> Он смотрел всегда прямо в глаза, и при этом казалось, будто в самую глубь души заглядывает. Но взгляд его не был неприятный: чувствовалось, что не холодный наблюдатель тебя обследует, а любящий товарищ»305.

Клапина так описывает свою первую встречу с Траубергом, состоявшуюся за неделю до ее приема в отряд: «...Человек <...> очень внимательно посмотрел на меня и начал допрос. Отвечать было как-то совсем легко. Не чувствовалось ни малейшей принужденности. <...> Мягкий, не совсем правильный русский говор придавал какой-то особый колорит его речи... Он замолчал. Молчать тоже было легко. Казалось, я давно знаю этого человека, который решал сейчас мою судьбу...»306

Трауберг внимательно приглядывается ко всем, с кем входит в соприкосновение, и выносит свое суждение, только рассмотрев личность со всех сторон307. К подбору членов ЛБО он относится очень тщательно, собирает о них самые подробные сведения, не пренебрегая мелочами. Шнееров, по просьбе Карла изучавший данные о кандидатах в организацию, свидетельствует: «Вопрос о том, что заставляло человека идти в террор, какие побудительные причины двигают его или ее на опасный путь <...» для него был настолько же важен, как и крепкий дух, сильная воля и чистота побуждений...»308

Зубелевич писала: «Карл выделял из всех окружающих особого рода людей, которых он называл „обреченными". Это название обозначало, по всей вероятности, людей, которые целиком отдались делу без мысли о себе, о личном счастье... С такими людьми он быстро сходился, чувствуя в них родную душу, он подходил к ним с ласковой улыбкой. В нем чуяли брата и также доверчиво отвечали ему. <...> Никогда не забуду, как однажды одному из таких „обреченных" были Карлом поднесены цветы. Не забуду, с каким выражением тот принимал их». Зубелевич в этой связи говорит об «особого рода поэзии — поэзии отношений между людьми»309.

Склонный скорее доверять человеку, нежели сомневаться в нем, Трауберг несколько раз жестоко ошибался в людях, принимая в отряд тех, кто его впоследствии подводил. Однако, по замечанию Клапиной, эта черта имела и обратную, положительную силу: «...Его доверие и какое-то внутреннее проникновение в жизнь каждого боевика рождали ту товарищескую спайку, которая дисциплинировала не за страх, а за совесть, и недаром дала ему славу прекрасного организатора»310. Подтверждает всё это и Калашников, совсем не склонный в своих мемуарах к излишней восторженности: «Отношения в группе основывались на глубоком доверии и сосредоточенности на общей цели. Поистине мы были „один за всех и все за одного“»311.

В ЛБО царила демократическая атмосфера. Все вопросы решались на общем собрании, где каждый высказывался совершенно свободно. Все боевики принимали участие в отборе кандидатов для террористических актов, в определении того, в каком направлении действовать отряду. Сам Трауберг выступал редко, лишь внимательно прислушивался ко всему сказанному. Но его мнение почти всегда оказывалось решающим, и это происходило не потому, что он начальник, а из-за его огромного авторитета в ЛБО312. Калашников конкретизировал эту ситуацию такими словами: «Его спокойствие и уверенность, умение точно взвешивать политическую ситуацию делали его для нас идеальным вождем. Мы без возражений принимали его решения»313.

Трауберг не признавал механической дисциплины, а придерживался принципа свободы принятия решений любым из боевиков. Клапина приводит следующий пример: на одном из собраний обсуждалось возможное участие членов отряда в намечаемой ЦК ПСР экспроприации государственных денег. Всем было предоставлено право свободного выбора — идти или нет. Карл хотел выявить психологическую подоплеку, оттенки внутреннего настроения каждого, понимая, насколько это важно. Когда Клапина и еще двое членов ЛБО сказали, что пошли бы на дело «только в порядке подчинения дисциплине, с громадным насилием над собой», их решено было не привлекать314.

Когда поднимался вопрос о том, кто будет исполнителем того или иного террористического акта с почти неизбежной виселицей в конце, Трауберг предлагал только тех, кто сам мечтал о героической смерти315. Однако даже когда человек уже решался идти по этому пути, Трауберг продолжал наблюдать за ним, следить за его чувствами и переживаниями, чтобы в случае появления хоть малейших колебаний дать ему