Господин следователь 16 - Евгений Васильевич Шалашов

возрасту, и по должности. И графский титул мы хорошо обмыли, и прочее… Но все-таки, имеется некий процент настороженности и, подозреваю, руководству было бы гораздо легче, если бы меня отправили куда-нибудь в министерство, на повышение. Или просто, куда-нибудь да отправили. Служу в прокуратуре без году неделя, а шума успел наделать изрядно.

Я человек дисциплинированный, субординацию понимаю, осознаю, что будь я хоть трижды любимцем государя императора, но доложить о том, что случилось вчерашним вечером, своему начальству обязан. Ибо, любое бюрократическое учреждение, а также любая иная организация, подразумевает наличие дисциплины, а начальство должно быть первым, кто узнает о ЧП, случившемся с их подчиненными. Посему, явившись на службу, сообщил своему куратору, товарищу прокурора коллежскому советнику Бобрищеву-Пушкину, что подвергся нападению, вступил в неравный бой, а еще сломал о супостата свою шпагу.

Подробности Александр Михайлович слушать не стал, а моментально вскочил, почти вытолкал меня из своего кабинета, и потащил прямо к господину Дыновскому — окружному прокурору. Дескать — не стоит дважды пересказывать один и тот же рассказ.

И вот, сижу, излагаю события. Изложил, разложил все по полочкам — с момента моего выхода из Аничкова дворца, и до того половины первого ночи, когда я оставил свои письменные показания в полицейском участке. Они у меня были достаточно подробные, чтобы следователю, который будет вести дело, работы было поменьше — перепишет, и все дела. Единственное, что не упомянул, так это имя своей землячки, и фамилию господина поручика. Появятся, так сами назовутся, а нет, так и смысла нет. А так, я же не обязан был знать собственных соучастников. Нет, слово неправильное, но иного придумать не могу.

Слушали господа начальники, не перебивали. В конце рассказа во взоре прокурора Санкт-Петербургского судебного округа Ивана Федоровича Дыновского появилась досада, а глаза его товарища, господина Бобрищева-Пушкина излучали неимоверную грусть.

А все потому, что начальникам теперь расхлебывать то, что я вчера сотворил, кинувшись на помощь офицеру и «таинственной» незнакомке. Кажется, все правильно сделал, пройти мимо совесть не позволяла, но…

Вот-вот, опять это проклятое но, потому что не полагается судебным следователям в драки лезть.

— Дело-то вам придется вести, — кивнул прокурор Бобрищеву-Пушкину.

Александр Михайлович это и сам понимал. Ежели, в совершенном преступлении в качестве свидетеля или потерпевшего проходит следователь-важняк, так и уровень того, кто станет расследовать, должен быть выше. А вот, скажем, если бы я сам «засветился» в качестве подозреваемого (тьфу-тьфу, чтобы не сглазить), пришлось бы материалы передавать выше, Судебной палате, а то и Сенату. И там, уровень дознавателя, должен быть не менее прокурорского.

— Может, у господина министра справимся? — робко поинтересовался Бобрищев-Пушкин.

— А что нам министр? — хмыкнул Дыновский. — Он нам ответит, что это наша прерогатива. К тому же, оснований для открытия уголовного дела пока нет, потому что материалы у полиции. Я ему пока даже докладывать не стану.

— Так чего тянуть? Иван Александрович составит рапорт на ваше имя, на основании его рапорта откроем дело, затребуем у полиции материалы, вот и все, — пожал плечами коллежский советник. — Злодеев, которые на него напали, в дом предварительного заключения определим, чтобы полиция их в Литовский замок не упекла. Тут хоть на допросы ходить поближе.

— Дело-то мы, допустим, откроем, а что потом? — спросил прокурор, с иронией посмотрев на своего товарища. — Каковы судебные перспективы? Девицы, за которую вступился офицер, у нас нет, значит, ее показаний не будет. А поручик, за которого вы вступились, он точно пообещал прийти и показания дать?

— Обещал, — кивнул я. — А девицу полиция искать станет.

— Будем надеяться, что потерпевшая и свидетель отыщутся, показания дадут, а если нет? — поинтересовался Дыновский.

В поручике Салтыкове я был уверен, хотя, кто его знает? Он обещал, а раз обещал, то должен свое обещание исполнить, как полагается офицеру. Но могут вмешаться какие-то неучтенные факторы — заболел, начальство на гаупвахту определило за подмену с дежурством, полковой командир накричал и запретил показания давать. Ручаться в ком-то можно только тогда, когда свидетель сидит у тебя в кабинете, а ты записываешь.

И со Степанидой пока неясно. Полиция сделает вид, что ищет, но на самом-то деле искать не станет. Городовые ее не видели, а мы ее личность не светили. Имя не называлось, примет особых у девки нет. Заляжет моя землячка на дно, ищи ее.

Положим, я-то ее найду, другое дело, что сам пока не знаю — а стоит ли искать? Допустим, уговорю девушку выступить на суде в качестве потерпевшей, малость простимулирую. С «легализацией» вопрос решим — выдадут девке какую-нибудь бумажку, где она будет числиться вдовой портнихой, и все дела. Но стоит ли оно того? А самое главное — ей-то это надо? Моя землячка в таких кругах обитает, где свои понятия и законы. Стоит ли ей в роли потерпевшей на заседания суда ходить? Мне Степанида уже пару раз доброе дело делала, возможно, что опять придется к ее помощи прибегать. В сущности, землячка сейчас является моим личным агентом, и в этом качестве она мне гораздо нужнее. И важнее. Значит, плывем по течению.

— Что злоумышленники в полицейском участке показали? — спросил Дыновский.

Допрос в участке проводил не я, потому что следователь в данном случае лицо заинтересованное, но знаю, что один из злодеев — который в чувстве остался, рассказал, что они хотели девицу ограбить, та закричала, а ей на помощь офицер и пришел. Тот, что в «отрубоне» после удара в лоб, до утра не очухается, а Тимоха разговаривать не мог.

Вот об этом я начальникам и сказал.

— Покушение на грабеж, нападение на представителя власти, вроде, все ладно, и до суда можно довести, но имеется одно но… — покачал головой Дыновский.

Ну вот, опять но.

— А если девица не отыщется, офицер ваш не найдется, что дальше будет? — спросил прокурор. Посмотрев на своего товарища, задал тому риторический вопрос — Александр Михайлович, подозреваемые на суде могут изменить свои показания?

Бобрищев-Пушкин, как и прокурор, человек многоопытный, сообразил моментально. Хмыкнул:

— Да запросто. Если при хорошем адвокате, а тут даже не хороший, любой сойдет, дело прямо в суде рассыплется. Присяжные заседатели в невиновные определят, вот и все дела.

Статский советник перебил своего товарища еще более громким хмыканьем:

— По этому делу адвокаты в очередь выстроятся, чтобы разбойников выгораживать. Как-никак, здесь сам Чернавский замешан, а Чернавского ущипнуть — святое дело. А даже не ущипнуть, а хотя бы на его фоне на публике появиться — так считай, имя тебе обеспечено. А уж газетчики столько шума поднимут!

Не удивлюсь, если шум