Господин следователь 16 - Евгений Васильевич Шалашов

начнется завтра-послезавтра. Хороший репортер всегда имеет своего осведомителя среди рядовых полицейских, который за выпивку «сольет» щелкоперу интересную информацию. А тут попахивает сенсацией. Ну-ко, известный следователь применил в уличной драке оружие. Еще и спорить станут — был ли Чернавский пьян, нет ли? И что за таинственная девица? Недели две, как минимум, с этой новости кормиться можно. А потом еще суд! О, золотая жила.

Александр Михайлович, примеряя на себя роль присяжного поверенного, мрачно сказал:

— Скажут разбойнички, что гуляли они себе чинно-благородно по набережной, никого не трогали, а тут на них неизвестный чиновник налетел, наорал, да еще и шпагой принялся тыкать, эфесом по голове бить. Вон — доктор освидетельствование проведет, у одного несчастненького сквозное ранение щек, а у второго сотрясение мозга.

Утрирует, разумеется, мой начальник, но все возможно.

— Да, а сами-то вы, Иван Александрович, не пострадали? — спохватился Дыновский, с надеждой посмотрев на меня: — Слава богу, что без ранений обошлось, но, может, царапины какие имеются, порезы? Я бы сейчас же курьера за доктором послал, вас освидетельствуют. Это же для процесса крепкое доказательство!

Оба начальника в четыре глаза уставились на меня, рассматривая, нет ли на физиономии следов схватки?

— Увы, — вздохнул я, — пострадала только шинель, но прореху заметил лишь ночью, когда домой вернулся.

— Так ничего страшного. Показывайте свою одежду, я осмотр проведу, приобщим ее к делу, как вещественное доказательство, — оживился Бобрищев-Пушкин. — Где шинель-то?

Я замялся, потупил взор. Это же надо было так лопухнуться! Если бы дело касалось не лично меня, а абстрактного потерпевшего, я бы про такое не забыл, а вот когда сам стал центром внимания, сплоховал.

— Шинель, вероятней всего, уже в печке сгорела, — сообщил я и, предупреждая возмущение начальства, пояснил: — Если бы я разрез в полицейском участке обнаружил, тогда бы сразу сообразил, а я ее только дома заметил.

Не стал говорить, что дыру заметила горничная, это неважно.

— Испугался, что мать с супругой увидят, расстроятся, — продолжил я, — поэтому, велел горничной быстренько от шинели избавиться, и вину на себя взять. Откровенно-то говоря, в тот момент меня больше беспокоило, что жена испугается, нежели вещественные доказательства.

Начальники переглянулись. С одной стороны, они понимали, что следователь совершил глупость, с другой, у них тоже матери с женами есть, понимают, что волновать любимых женщин никому не хочется.

— А вы думаете, они не узнают? — с иронией поинтересовался Дыновский. — Надеетесь, что батюшка промолчит?

Я только плечами пожал. Будь это обычная ночная драка, в которой никого не убили, не покалечили (проткнутые щеки никто за серьезную травму не посчитает), все бы осталось на уровне полицейского участка, вошло бы в ежемесячный отчет, не более. А тут, из-за моей персоны, пристав о случившемся обязательно доложит своему начальству, тот поставит в известность градоначальника, из канцелярии господина Грессера копия пойдет в министерство, прямиком на отцовский стол. К тому же, я даже не сомневаюсь, что Пётр Аполлонович сразу же уведомит о том государя. Ну как же, Чернавский-младший опять отличился. Были такие случаи в истории, чтобы гражданский чиновник применил свою шпагу не как украшение, а как оружие?

Одна надежда, что до того, как дело получит огласку, денька два-три у меня есть, а отец не станет рассказывать домашним о происшествии.

— Надеюсь, меня самого к уголовной ответственности не привлекут, — улыбнулся я, хотя улыбка вышла натянутой. — Все-таки, городовые подтвердят, что была женщина, был офицер. Да и первоначальные показания, которые с разбойников в участке взяли, тоже никуда не денутся.

Начальство покивало.

— Думаю, горячиться пока не станем, а подождем дальнейшего развития событий, — решил-таки Дыновский, потом кивнул: — Идите, Иван Александрович, работайте.

Я вышел, перевел дух, кивнул нашему начальнику канцелярии и пошел к себе.

Все так, как говорил Дыновский, судебных перспектив мало. Но просто выпускать на свободу трех мерзавцев? Надеюсь, пристав уже поставил в известность Сыскную полицию? Пусть сыскари теперь с ними поработают, авось что-то и выбьют.

Около моего кабинета переминался с ноги на ногу мой нынешний помощник Сатрапов. Надо бы хоть имя-отчество у парня узнать, неудобно как-то.

— Здравия желаю, — вытянулся в струнку агент, словно унтер на строевом смотре.

— Рад вас приветствовать, — пожал я руку сыщику. — Ужасно стыдно, но Александр Алексеевич нас не представил, а я вашего имени и отчества не знаю. Как звать-величать?

— Евгением Александровичем зовут, — отозвался Сатрапов. Застеснявшись, сказал: — Но лучше, ваше сиятельство, если вы меня попросту станете звать, по имени.

Вообще-то, обращаться по имени к человеку, который старше тебя лет на десять, неприлично, но здесь иные расчеты.

— Тогда и вы ко мне без сиятельств, без благородий, а по имени-отчеству, — хмыкнул я, открывая дверь. — Проходите, Евгений, садитесь. Вы же по делу нынче?

Агент Сатрапов вошел, огляделся. Убедившись, что кабинет судебного следователя ничем не отличается от иных и прочих, уселся и сказал:

— Так точно, Иван Александрович, по делу. Вы приказали алиби проверить у тех, чьи визитные карточки при Синявском были.

— Да? — приятно удивился я. — Быстро вы.

— Так господин коллежский секретарь на эту работу почти всех отрядил, — пояснил Сатрапов. — Мол — чем быстрее, тем лучше. Узнали, что генерал Ледорубов уже с год, как преставился, статский советник Ермаков в Варшаве нынче, по служебной надобности, и у всех прочих все чисто. Мы же у дворников справлялись — были ли господа дома или нет? А женщин, которые на карточках значатся, решили не беспокоить.

Типа, женщина не смогла бы здорового мужика задушить? Не смогла бы, но у женщины мог оказаться муж, брат или любовник. Или, как в некоторых фильмах, преданный дворецкий, готовый ради хозяйки пойти на преступление.

Но что-то мне подсказывало, что отработка хозяев визитных карточек — дохлый номер. Вот, разве что, кирасир.

О нем-то Сатрапов и заговорил.

— Александр Алексеевич сказал, что ротмистр Чобиток вам самым подозрительным показался.

— Точно, — кивнул я. — Гвардейцы, а особенно кирасиры с кавалергардами, они всегда самые подозрительные. Но как вы сумели гвардейского офицера проверить?

— А он в гостинице купца Броненосикова два дня и две ночи в подкидного дурака играл, нам о том коридорный поведал.

— Успешно?

— Всех тонкостей не знаем, известно только, что господин ротмистр в пух и прах проигрался, все деньги, что при себе были, и даже кобылу с кирасой проиграл.

— Однако… — покачал я головой, мысленно сочувствуя кирасиру, оставшемуся и без коня, и без панциря. Кирасу, допустим, только на парады надевают, а как же без лошади?

Нет, этот ротмистр явно не потомок Ильи Муромца, потому что богатырь в карты отродясь не играл, а если