Жизнь Марлен Дитрих, рассказанная ее дочерью - Мария Рива

Наконец я отвезла ее в больницу, где с ноги сняли гипс, а затем мы вернулись домой с новенькими ходунками. Как ни странно, она не отвергла это явное напоминание о ее немощности. Ходунки ей понравились. У нее появилась опора, которая могла перемещаться вместе с ней – можно было пить и сохранять мобильность. Она не боялась, что кто-то увидит, как она толкает перед собой металлическую конструкцию. Она не гуляла, у нее не было нужды садиться в машину и ехать в театр на концерт – основные причины покидать квартиру теперь исчезли. Выпив, она шаркающий походкой бродила по комнатам, толкая впереди себя ходунки. Без опоры она не смогла бы ходить, даже не пыталась бы. Мы понимали, что ее необходимо избавить от этой новой зависимости.

Поскольку Дитрих отказывалась выходить из дому, чтобы заниматься с физиотерапевтом, доктор Стинчфилд договорился, что специалисты будут приходить к ней. Она не желала, чтобы к ней прикасались, ей не нравился их внешний вид, манеры, возраст, и она отказывалась слушать любые объяснения. Вместо того чтобы упорно трудиться над удлинением укороченной ноги, она просто заказала обувь на утолщенной подошве на левую ногу и уволила физиотерапевтов за их очевидную «тупость».

Я каждый раз удивлялась, почему Дитрих, со всей ее стойкостью и приверженностью к армейской дисциплине, упорно отказывалась от регулярных занятий.

Со временем я смогла уговорить ее отказаться от ходунков, но только после того, как она настояла, чтобы одно такое устройство отправили в дом отца, а второе в ее парижскую квартиру. Я позвонила врачу, лечившему отца, чтобы предупредить о предстоящем приезде матери и о том, какой переполох она поднимет. Я нисколько не сомневалась, что она окончательно добьет отца, преуменьшая его достижения, уничтожая с таким трудом обретенную уверенность в себе. Ее слова не оставляли сомнений в том, как она обойдется с его страдающей душой:

– Милая. Ты не поверишь. Сегодня я говорила с двумя сиделками, которые ухаживают за Папи. Знаешь, что они делают? Пытаются научить Папи разговаривать! Пустая трата времени! Зачем ему говорить? Я плачу всем этим людям, чтобы просто ухаживали за ним, и они должны понимать, чего он хочет! Моему мужу достаточно выучить два слова, shit и fuck – все остальное не важно. Зачем ему другие слова, с такой-то жизнью? И вся эта суета… большая радость – он теперь может стоя «сделать пи-пи» в туалете. Зачем? Как только я уеду отсюда, я пришлю ему такое специальное кресло, чтобы он мог писать сидя. В нем он может сидеть все время и писать, не сходя с места. Зачем его мучить? И зачем ему учиться ходить? Я плачу людям, чтобы они его возили! Идиоты!

Моему бедному отцу, который в первый раз за всю свою неудавшуюся жизнь решил принять вызов и спасти себя и который почувствовал гордость, когда снова мог мочиться, как мужчина, а не как беспомощный младенец, грозила опасность быть уничтоженным любящей и заботливой женой. И я боялась, что на этот раз окончательно.

7 апреля, спрятав от репортеров свою мать, передвигавшуюся в инвалидном кресле, я посадила ее в самолет, направлявшийся в Калифорнию. К середине мая она поменяла все, что было возможно, в доме отца, в его лечении и в его жизни, после чего вернулась в свою парижскую квартиру. В конце июня отец умер.

Я полетела в Калифорнию, чтобы его похоронить. Моя мать осталась в Париже – под предлогом угрозы, что журналисты непременно слетятся к могиле единственного мужа Дитрих.

Среди всей этой роскоши – красного и орехового дерева, атласа и меди – Майкл помог мне найти простой сосновый гроб; я знала, что отец предпочел бы именно такой. Моего отца, в белой шелковой рубашке с монограммой, галстуке Hermès и костюме от Knize, которым они с матерью так гордились, похоронили на том же кладбище, что и Тами. Я не возражала, чтобы они лежали неподалеку друг от друга – но рядом? Это мне казалось неправильным. Я положила свой крестик на гроб, чтобы помочь отцу в предстоящем долгом путешествии, и, расплакавшись, упала в объятия сына. Несколько друзей, присутствовавших на похоронах, думали, что я оплакиваю потерю отца. Ничего подобного. Я оплакивала его загубленную жизнь, страдания Тами, все эти потраченные впустую годы.

Мне предлагали разные варианты надписи на могильной плите Рудольфа Зибера. Среди них были и оскорбительные, и обидные для того человека, которым мог бы стать мой отец, и просто банальные. И я поступила так, как он, наверное, пожелал бы. Муж одной из самых известных женщин в мире покоится под тенистым деревом, под простой плитой флорентийского мрамора его любимого зеленого цвета:

РУДИ

1897–1976

Пора было уходить. Я прошла по дорожке к могиле Тами, чтобы попрощаться с ней. Глядя на маленький прямоугольник травы, я удивлялась, как он может скрывать тысячи вещей, из которых состоит человек. Я говорила с Тами, просила у нее прощения, надеясь, что она одобрила все, что я пыталась делать для Папи, – потому что она любила его.

Вскоре на меня посыпались звонки от знакомых:

– Мария, как ты могла? Мне позвонила твоя мать. Она рассказала мне, что ты не пустила ее на похороны Руди. Она плакала. Разве можно так обращаться с матерью? Она сказала, что уже собралась, день и ночь сидела у телефона в ожидании твоего звонка! А ты так и не позвонила.

Я знала, что моя мать не хотела иметь дело с реалиями смерти мужа, а теперь просто боролась с угрызениями совести, изображая безутешную вдову и перекладывая на меня вину за свое отсутствие на похоронах. Хотя в данном случае я приветствовала ее желание спрятаться от действительности. Это дало мне возможность выполнить обещание, данное отцу.

В тот год Дитрих потеряла двух мужей. Вскоре после смерти моего отца умер Жан Габен. Моя мать была подавлена; она оплакивала Габена много лет. Ее угнетал не только сам факт смерти, но и осознание, что тайным мечтам о возвращении Габена не суждено сбыться. С интервалом несколько недель мать потеряла двух мужчин, которых больше всего любила – и которых предала.

Они стали ее «призраками». Она ждала их – прислушивалась, не зазвучат ли их голоса, жаловалась, что они не материализуются, не желают подавать знаки своего присутствия, которое утешило бы ее.

Когда умер Фриц Ланг, она обрадовалась. Узнав о смерти