Жизнь Марлен Дитрих, рассказанная ее дочерью - Мария Рива

как вынести мое тело из этой квартиры, когда я умру, – так чтобы не видели репортеры. Ты берешь один из этих больших черных пластиковых мешков для мусора и запихиваешь меня в него. Можешь сломать мне руки и ноги, чтобы я туда поместилась. Потом зовешь Питера – самого сильного из твоих сыновей, – и он закидывает мешок на плечо и на лифте спускает в подземные гараж. Тем временем ты идешь в универмаг Printemps, покупаешь большой чемодан, привозишь его на такси, а потом кладешь в него мусорный мешок. После чего летишь в Америку или куда-нибудь еще. Сама выберешь.

Она нисколько не шутила, но я отказывалась воспринимать ее омерзительный план всерьез и попыталась высмеять его:

– Мэсс, а что мне делать, если на таможне попросят открыть чемодан?

– На таможне? Они же ничего не проверяют.

– У Марлен Дитрих, возможно, не проверяют, но это не относится к нам, простым смертным.

– В таком случае ты должна сказать им, что выполняешь указания матери!

Далее последовал знаменитый монолог Дитрих о собственных похоронах. Впервые она сочинила его в сороковых, отредактировала и отточила в пятидесятых и шестидесятых, перераспределяя роли среди новых и бывших любовников, а в семидесятых читала версии других людей в их автобиографиях и проклинала их за плагиат. В восьмидесятых монолог звучал редко – слушателей становилось все меньше и меньше. Вариантов было много; они отличались друг от друга, но все были в духе Дитрих.

– Представляешь, какой поднимется переполох, когда я умру?.. Репортеры! Фотографы! Поклонники! Де Голль объявляет национальный траур. В парижских отелях не остается ни одного свободного номера. Конечно, все будет организовывать Руди. Ему понравится! Приезжают Нелли и Дот Пондел, чтобы меня приготовить – накладывают грим, причесывают. Оба так плачут, что буквально слепнут от слез, хотя они все равно не знают, что делать. Когда они были со мной в Paramount, им ничего не приходилось делать, потому что я делала все сама! На этот раз меня нет, чтобы сделать за них всю работу, и они стоят рядом и всхлипывают, не зная, как приклеить накладные ресницы или правильно уложить челку. Затылок не важен, потому что я лежу. Жан Луи прилетает прямо из Голливуда и приходит в ярость! Он думал, что ему выпадет шанс надеть на меня трико под мое сценическое платье, а Руди говорит ему, что не позволит, чтобы его жену «видели в таком виде», и что на меня наденут простое черное платье от Balenciaga. Руди говорит, что он точно знает, что я всегда хотела быть похороненной в маленьком черном платье… как у Пиаф. Де Голль хотел, чтобы меня похоронили рядом с могилой Неизвестного солдата у Триумфальной арки, а отпевали в Нотр-Дам, но я сказала: «Нет, я хочу в Мадлен». Это моя любимая церковь в Париже, и шоферы могут парковать свои лимузины на соседней площади и пить кофе в Fauchon, ожидая окончания церемонии. У нас орудийный лафет, как у Джека Кеннеди, когда его убили, с шестью вороными лошадьми, которые везут гроб, укрытый трехцветной тканью, специально заказанной у Диора. Процессия движется от площади Согласия и медленно идет по бульвару Мадлен, до самой церкви, в сопровождении всего Иностранного легиона, марширующего под дробь одного барабана… Жаль, что Купер умер, – он мог бы надеть свой костюм из «Марокко» и присоединиться к ним… Толпа на улицах молча плачет. Великие дома моды Парижа закрывают двери, чтобы молоденькие продавщицы и закройщики могли присоединиться к процессии и со слезами на глазах попрощаться с «Мадам». Со всего мира съезжаются гомосексуалы. Они проталкиваются сквозь толпу, чтобы приблизиться к грубым, красивым легионерам. Для такого события они копируют мои костюмы из фильмов и похожи на меня в «Шанхайском экспрессе» в своих боа из перьев и маленьких шляпках с вуалью… Ноэл смотрит из окна машины, жалея, что не может смешаться с толпой, но он понимает, что должен вести себя достойно, – и едет дальше. Он написал специальное посвящение «Марлене», которое, естественно, сам произнесет в церкви, но он беспокоится, потому что накануне вечером ужинал с Орсоном, и Орсон сказал ему, что сыграет целую сцену из «Макбета» и что Кокто сообщил ему, что тоже собирается что-то продекламировать, что-то очень возвышенное – на французском! Пока меня везут по улице через скорбящую толпу, в церковь начинают прибывать приглашенные гости. Руди стоит у входа в своем сшитом на заказ темном костюме от Knize. На столе перед ним две коробки с гвоздиками, одна с белыми, другая с красными. Каждому гостю, входящему в церковь, Руди вручает гвоздику – красную тому, кто со мной спал, а белую тому, кто говорил, что спал, но на самом деле между нами ничего не было. Об этом знает только он! Церковь переполнена. Красные гвоздики с одной стороны, белые с другой. Все бросают друг на друга злобные взгляды! Представляешь, все пытаются рассмотреть, у кого красная, особенно женщины… К тому времени, как Берт начинает мою увертюру, все уже в ярости, безумно ревнуют друг друга, точно так же, как при моей жизни! Появляется Фэрбенкс в визитке, приносит письмо из Букингемского дворца… Ремарк в церковь так и не приходит – он где-то напился и забыл адрес… Жан, с сигаретой «Голуаз», прислонился к стене церкви – внутрь войти отказывается… По всему Парижу начинают звонить церковные колокола.

Однажды я предложила: здорово, если бы на парашютах спустилась вся 82-я воздушно-десантная дивизия во главе с генералом Гейвином и все с красными гвоздиками… Моей матери так понравилась эта идея, что она немедленно включила ее в свой сценарий.

К 1982 году ноги у Дитрих совсем отказали. Она уже не могла встать, даже если бы захотела. С присущим ей упорством она довела начатое до конца. Теперь у нее был убедительный предлог отгородиться от мира. Марлен Дитрих без ее прекрасных ног? Это немыслимо… такую правду следует прятать в кровати, за толстыми стенами.

Она начала готовить странные блюда на отцовской горелке, которая стояла рядом с кроватью. Когда горелка испортилась, заказала в хозяйственном магазине древнюю электроплитку. Шнур от нее вместе со шнурами шести других электрических приборов тянулся по заляпанному ковру рядом с ведрами для мочи. Мое воображение рисовало самые ужасные сценарии, результаты неосторожного обращения с электричеством. Я купила ей огнетушитель, попыталась научить им пользоваться, написала инструкции большими черными буквами и прикрепила к матрасу. Понимая, что, если начнется пожар, моя мать будет слишком пьяна и не сможет прочесть инструкции или вспомнить, как пользоваться огнетушителем,