Жизнь Марлен Дитрих, рассказанная ее дочерью - Мария Рива

Следующие шесть лет прошли в спорах с немецкими адвокатами, которых она нанимала и увольняла. Она твердо решила остановить прокат фильма, а потом отправить режиссера в тюрьму, а еще лучше, «в мир иной». Когда документальный фильм о ней получил призы на международных фестивалях, она немного смягчилась, внезапно преисполнилась дружескими чувствами к Шеллу, хотя дружелюбие мгновенно улетучивалось, стоило ей вспомнить Пруста.

Шло время, и спальня моей матери все больше напоминала склад; в ней скопилось огромное количество вещей, и всё оптовыми партиями. К коробкам с бумажными платками прибавились контейнеры с глюкозой, ящики чая и всевозможных препаратов для очистки печени, которые продавались в Европе и к востоку от нее. По телефону она слышала хорошо, и счета за переговоры были огромными. Она часами разговаривала со мной, а когда пребывала в «добром» настроении, звонила поклонникам. Эта аристократка, фанатично охранявшая личную жизнь, теперь выбалтывала свои секреты абсолютно незнакомым людям.

Ее любовники и приятели постепенно переходили в мир иной, и она помещала их портреты в рамки и вешала на стену. Я называла это «стеной смерти» и с восхищением смотрела, как она выставляет свои победы, словно охотничьи трофеи. Вскоре на стене стало многолюдно. Смерть не являлась гарантией почетного места. Для того чтобы твой портрет оказался в рамке на стене, нужно было в первую очередь быть знаменитым, а потом уже мертвым.

Весной 1983 года моя мать решила наконец признать гипертонию, которой я страдала уже десять лет. В потоке почты из Парижа я обнаружила статью из Newsweek о гипертонии – и три фунта салями. Вскоре прибыли сосиски, китайская еда с избытком глутамата натрия, а также большая упаковка кумадина, очень опасного препарата для разжижения крови, который мать без рецепта покупала у своего аптекаря, – эта женщина была до такой степени очарована ею, что Дитрих могла бы стать самым успешным наркоторговцем Франции.

Она постоянно играла в эту разновидность смертельно опасной рулетки. Моя мать рассылала наркотики почтой! Когда ее бывшую возлюбленную, «шведскую блондинку», пресса обвинила в употреблении наркотиков, Дитрих тут же начала отправлять ей посылки, внутри которых прятала амфетамины. На мои возражения она ответила:

– Но это же мой друг! Все равно она получит их от тех двух гомиков, с которыми живет, – так почему не от меня?

– А совесть? – поинтересовалась я.

– Чушь! Если это делает ее счастливой – почему она не может иметь то, что хочет? – ответила она и снова занялась посылками. Прямо мадам Дефарж дружбы.

Никакие доводы на нее не действовали. Я постоянно получала от нее опасные посылки. Странное возникает чувство, когда обнаруживаешь в коробке производное морфия от «легкой ломоты в плече», кортизон от «маленького прыщика на подбородке», гору стимуляторов на тот случай, если я «устану», и успокоительных, если мне захочется немного «отдохнуть». А все остальное время? Годовой запас валиума!

Когда мои взрослые сыновья бывали в Париже и спрашивали, можно ли ее навестить, она всегда отказывала, придумывая нелепые предлоги – либо репортеры поджидают их в засаде у дома, либо она уезжает… в Японию. Или говорила: «Да, конечно, пусть приходят», – а когда они входили в подъезд, заставляла консьержку лгать им, что «мадам нет дома».

Неловкость за поведение Дитрих стала у нас наследственной. Иногда моя мать отправляла внукам язвительные письма, полные нападок, а потом жаловалась, что они не отвечают. В конце концов, уважать ее – их «обязанность». А когда они ей писали, она отправляла мне эти письма вместе с письмами поклонников – без комментариев. Получая фотографии их детей, она присылала мне и их, с надписями на обороте: «Кто эти странные дети?» Когда ее спрашивали о внуках, она отвечала: «Дети Марии?.. Они со мной не общаются!»

Несмотря на то что печень у нее, должно быть, превращалась в камень, Дитрих прекрасно себя чувствовала. Я не уставала удивляться ее организму. Однажды зимой она заболела бронхитом – позвонила мне, гулко кашляя и хрипя от сильного катара. Я, как обычно, стала искать врача, который осмотрел бы ее, рассказала, какой принимать антибиотик из имевшихся в ее тумбочке запасов, достала паспорт и стала ждать звонка, абсолютно уверенная, что вскоре мою прикованную к постели восьмидесятилетнюю мать увезут в больницу с обширной пневмонией. Два дня спустя она была абсолютно здорова и пребывала в отличном настроении. Другие люди проводят в больнице несколько недель, и у них появляются пролежни – Дитрих была прикована к постели больше десяти лет и страдала разве что от легкого раздражения кожи.

Узнав, что Дэвид Нивен умирает от бокового амиотрофического склероза, она решила, что нашла наконец подходящую и достаточно серьезную причину своей неспособности ходить и убедила себя, что у нее тоже «болезнь Лу Герига».

– Знаете, у меня то же самое, что у Дэвида Нивена, – объявляла она всем и даже написала ему об их «общей» болезни.

Дэвид, человек удивительной доброты, тратил свое драгоценное время на письма к ней, пытался успокоить и утешить ее. Нивен умер, а Дитрих продолжала жить, управляя своим придуманным миром из личного бункера.

Постепенно она восстановила против себя тех немногих друзей, которые еще были ей верны и помнили о ней, – в конце концов они решили спасти остатки своих нервов. С ней остались поклонники, остался ее батальон влюбленных лесбиянок и геев, а также мальчики на побегушках, например консьержи в ее доме, которые за щедрые чаевые приносили продукты и в промежутках между сменами выполняли ее поручения.

Несмотря на такое количество алкоголя и наркотиков, в периоды просветления моя мать сохранила острый ум, которым так восхищался и удивлялся мир. Конечно, на ее суждениях сказывался возраст, эгоизм, тевтонское происхождение, но она оставалась все такой же любознательной. Сгорбившись, держа в руке огромное увеличительное стекло, она буквально проглатывала газеты и журналы из четырех стран, вырезала статьи на темы, которые считала достойными своего интереса, царапала комментарии на полях и отсылала мне – не для того, чтобы узнать мое мнение, а ради «просвещения» и в качестве подтверждения ее «непревзойденного интеллекта». Обо всем она имела собственное мнение, как правило, негативное, критическое и язвительное, а зачастую просто неприличное.

Особенно ее увлекали истории о СПИДе. Поскольку большинство писем, попадавших к ней в спальню, были от гомосексуалов, моя мать придумала теорию, что может заразиться через письма. Она прислала мне стихотворение на эту тему, заметив, что я могу получить за него круглую