Жизнь Марлен Дитрих, рассказанная ее дочерью - Мария Рива

– Мэсс, я хочу, чтобы ты могла в случае пожара выбраться отсюда самостоятельно. Если ты не позволяешь никому спать в твоей квартире, то, по крайней мере, должна научиться залезать в кресло, доезжать до входной двери и выбираться наружу. Ты же не парализована! Нельзя просто сидеть тут и ждать, пока кто-нибудь за тобой придет.

– Глупости! Откуда тут взяться пожару?

– Например, от той плитки рядом с кроватью – ты упорно отказываешься от нее избавиться.

– Эта маленькая штуковина? Я на ней разогреваю тушеную капусту. Никто не приносит мне еду, и поэтому мне приходится готовить самой.

Это была одна из любимых фантазий матери – о том, что ее морят голодом. Я ей готовила, поклонники постоянно присылали деликатесы на красивых подносах, соседи были готовы покупать продукты для знаменитой кинозвезды, горничная жаловалась, что Мадам не позволяет ей готовить, из Берлина поклонники присылали упаковки сосисок, которые она любила есть сырыми, из Швеции – маринованную сельдь. Счета за продукты доходили до пятисот долларов в неделю, но Дитрих продолжала убеждать всех, в том числе себя, что ее бросили, оставили умирать голодной смертью – одну!

Несмотря на то что моя мать отгородилась от мира, ее расходы не уменьшились. Теперь вместо туфель она покупала коробки бумажных носовых платков. Даже на Говарда Хьюза произвела бы впечатление пирамида из сотен упаковок у стены спальни. Для оплаты счетов требовались деньги.

Я давно думала, что, поскольку Дитрих была «всеобщим достоянием» – этот термин использовался для обозначения знаменитостей, которые, в отличие от обычных людей, утратили право на приватность, – в конечном итоге кто-нибудь снимет документальный фильм о ее жизни. Так почему бы Дитрих не сделать это самой – и заработать, вместо того чтобы отдавать деньги другим. Поскольку появиться перед камерой она уже не могла, мне в голову пришла идея – пусть Дитрих сама читает текст за кадром.

Мне потребовалось много времени, чтобы уговорить ее, найти деньги – спонсоров, которым понравится идея слышать голос восьмидесятилетней Дитрих, но не видеть ее лица. Наконец, в один из дней 1982 года она разрешила поднять себя в инвалидную коляску, в первый раз за три года выкатить в гостиную и посадить в кресло. Под предлогом, что сломанные пальцы ног не позволяют ей двигаться, она сидела не двигаясь во время записи ее разговора с режиссером Максимилианом Шеллом, которая должна была стать основой ее собственного документального фильма.

К моменту записи она уже не была так очарована Шеллом, как в начале переговоров. Он совершил ошибку, написав ей, что ради успеха их «встречи» он хочет подготовиться, поехать в какое-нибудь идиллическое место и почитать Пруста.

– Что? Он собирается читать… что?

– По всей видимости, мистер Шелл думает, что Пруст создаст идеальное настроение для встречи с тобой.

Я пыталась избавить его от неприятностей. Он был мне нужен, а тот факт, что моя мать подписала контракт, вовсе не гарантировал ее полного сотрудничества. Дитрих считала себя выше этих юридических мелочей.

– Швейцарец! Типичный! И эта его сестра такая же – гнусное ничтожество. Мы совершили ошибку, обратившись к нему! Пруст? Чтобы поговорить с кинозвездой… ему нужно читать Пруста? Он сумасшедший!

Менять режиссера было уже поздно – в противном случае она попыталась бы, я в этом уверена. Опасаясь, что меня каким-то образом втянут в этот диалог, что у мистера Шелла возникнет соблазн воспользоваться тем, что в его распоряжении одновременно оказалась знаменитая мать и ее «единственное дитя», я попросила агента Дитрих приехать в Париж и присмотреть за ней. Сама я буду в Швейцарии оборонять тылы и надеяться на удачу. И Дитрих, и Шелл свободно владели тремя языками, и чтобы заработать как можно больше на международном прокате, контракт предусматривал, что первые три дня разговор будет вестись на английском, а потом такое же количество времени на французском и немецком. И вновь, чтобы моя мать не передумала, выплаты должны были производиться ежедневно по окончании записи.

Агент очень старалась, но утром первого дня Дитрих была очень агрессивна и постоянно переходила с одного языка на другой. В тот вечер, получив отчет о ее состоянии, я позвонила и попыталась еще раз объяснить, что самый большой рынок – это Америка и что английская версия должна быть для нас приоритетом. К десяти часам вечера, до приема «Фернандо Ламаса» и транквилизаторов, в голове у нее обычно прояснялось, и она согласилась со мной, пообещав на следующий день во время записи говорить только по-английски.

Но в одиннадцать утра все благие намерения были смыты привычной волной виски. Дитрих все время сбивалась не просто на немецкий, а на довольно грубый берлинский диалект, лгала, спорила, называла все «дерьмом». На вопросы о сестре отвечала, что у нее никогда не было сестры. Мистер Шелл испытал небольшой шок.

Каждый новый день приносил новую катастрофу. Нам не удавалось записать на пленку то, что планировалось. В конце концов Максимилиан Шелл покинул Париж, в полном расстройстве, с недостаточным – по крайней мере он так считал – количеством материала для документального фильма. Иногда отсутствие необходимого и отчаяние создают атмосферу, из которой рождается чистое вдохновение. Я никогда не обсуждала этого с мистером Шеллом, но мне кажется, что именно так и произошло. Обнаружив, что у него нет того, за чем он ездил в Париж, Шелл был вынужден изобрести новую концепцию. В результате у этого талантливого режиссера получился замечательный фильм. Лучше, чем кто-либо мог предположить. Новый, необычный, намного превосходивший то, что задумывалось изначально.

Зная, что моей матери будет страшно слушать то, что она сказала и что сделали с ее жизнью «незнакомцы» в монтажной, я прилетела в Париж, взяла напрокат видеомагнитофон и, держа ее за руку, показала черновой вариант «Марлен». Боже, как он ей не понравился! Она была в ярости, что я осмелилась назвать этот «мусор» хорошим, и, кроме того, это была моя идея – и она потерпела полный провал! Дитрих рвала и метала, выкрикивала оскорбления в экран телевизора и все время переспрашивала:

– Что? Что? Что она сказала – это не мой голос! Это не я говорю! Я такого никогда не говорила! Вульгарно… вульгарно! Они, наверное, подделали мой голос… это не я. Нужно подать на них в суд!

Она явно глохла, но, естественно, отказывалась признавать эту примету старости. Она постоянно жаловалась, что все шепчут, что люди говорят неразборчиво, и включала