Жизнь Марлен Дитрих, рассказанная ее дочерью - Мария Рива

СПИД

Моя Мать

Умерла от

СПИДа

Она заразилась

По Почте

Вот это Новость!

Она была

В отличной форме

Но СПИД

Ее одолел

Хотя и по Почте!

Она ни к чему

Не притрагивалась

Кроме Писем

И заразилась

СПИДом

Моя Мать заболела!

Незачем рвать

На себе волосы —

Просто такая вот Новость!

В последние годы жизни моя мать сочинила много так называемых стихов. Она занимала себя, записывая свои мысли. Среди них были сатирические, смешные и очень печальные, даже пугающие, но на любом языке Дитрих оставалась верна себе.

Также в последние годы моя мать охотно писала о себе за деньги – в любой валюте, франках, долларах или марках. Она всегда обожала сочинять истории о своих реальных романах. Звонила мне, называла предложенную сумму и зачитывала вопросы, на которые ей предлагалось ответить:

– Ты только послушай: «С каким актером было труднее всего работать?» С кем? Что мне им сказать? Все равно все держалось на мне.

– Рэй Милланд? – предлагала я.

– Да… хорошо. Он умер?

– Да.

– Тогда я могу его назвать – это легко. А еще они хотят знать, кто из них был самым красивым…

– Майкл Уайлдинг?

– Нет, никто не знает, кто он такой!

– А как насчет… Герберта Маршалла?

– Да! Они его знают, и он тоже умер. Хорошо. Еще они спрашивают о моем отчиме, и я скажу: «Я его плохо знала, и он погиб на войне»… Я пишу быстро – целую пачку бумаги с утра. В любом случае все это ерунда – как мои разговоры с поклонниками по телефону – и поэтому очень легко!

Помимо сочинения историй ради своего удовольствия и чтения писем от восторженных поклонников, ее день был посвящен поддержанию легенды о Дитрих. Ее дневники, конечно, должны отражать печаль, одиночество, нескончаемые страдания и смирение – это тоже часть легенды.

Она не переставала флиртовать. В возрасте восьмидесяти пяти лет моя мать удостоилась премии Американского института моды. Получить награду от ее имени предложили моему сыну Дэвиду, но Дитрих не согласилась – она хотела на эту роль какую-нибудь знаменитость, предпочтительно прославившуюся своими ногами. Моя мать не была знакома с Михаилом Барышниковым, но сумела добыть номер его домашнего телефона в Нью-Йорке, позвонила и попросила получить награду вместо нее – и безумно в него влюбилась. Через несколько недель она позвонила мне и спросила, как объясниться в любви по-русски, чтобы долгий телефонный разговор через Атлантику закончился страстным прощанием на его родном языке.

– Милая, жаль, что ты его не слышала! Он такой чудесный! Такой нежный, такой лиричный, такой романтичный. Но знаешь, когда я первый раз ему позвонила, то подумала, что ошиблась номером! Мне ответил странный голос с ужасным американским акцентом! Но это был он. Как такое возможно? Он же русский – почему он позволил себе говорить как американец? Я сказала ему, что он должен немедленно избавиться от этого выговора. Ему не идет. Он изъясняется как плебей. Я сказала ему: «Раньше я любила Нуреева, а теперь я влюбилась в вас! Вы танцуете гораздо лучше, чем он и… вы настоящий мужчина! Он хочет приехать и навестить меня. Конечно, это невозможно… но было бы мило – после стольких лет пустоты. У меня все будет хорошо «там, внизу», как ты думаешь? Или просто переспать с ним было бы… – Она умолкла, не закончив фразу. Начал действовать ее «Фернандо Ламас». Я знала, что нужно делать:

– Мэсс? Мэсс? Повесь трубку! Повесь – пока не забыла!

Когда летом 1987 года ее горничная, приходившая на два часа в день, уехала домой в Португалию, навестить родителей, моя мать пришла в ярость и стала требовать, чтобы консьержи и их жены специально приходили к ней по вечерам, чтобы опорожнить ее ведра. Эта идея никому не понравилась, и Дитрих позвонила мне:

– Представляешь, никто не желает взять ведро с мочой и вылить его в туалет! Что в этом такого? Все должны быть счастливы, что я могу писать! Вместо того чтобы сказать: «Как чудесно! Мадам может писать!» – все они ведут себе так, словно я прошу их сделать что-то необычное. Со мной могло случиться то же, что и с Шевалье, который умер… помнишь? Потому что он не мог писать. Они должны быть счастливы! Что я могу, правда?

Я много лет пыталась уговорить ее взять постоянную сиделку, которая бы за ней присматривала, но безуспешно. Теперь я еще раз отважилась предположить, что опытный профессионал мог бы справиться со всеми физиологическими проблемами. Дитрих пришла в ярость:

– Дать ключ тупому «незнакомцу»? Какой профессионал? Я должна буду рассказывать, где все лежит? Ты прекрасно знаешь, что я ненавижу женщин. Нет! У меня есть идея. Ты знаешь того мужчину внизу, который по ночам охраняет гараж? Того, кому я уже дала ключ, на тот случай, если кого-то понадобится позвать ночью? Он может прийти. Он может приходить каждый вечер и выливать мою мочу. Он выглядит старше своих лет, но он довольно молод и очень мил. Не знаю почему, но я позвала его вчера вечером, и он пришел – и мы разговаривали. Он сидел на кровати и показывал мне фотографии из своего бумажника. Он обнял меня, когда уходил, и я тоже его обняла. Я уверена, что он придет и выльет мою мочу, если я его попрошу.

Я нисколько не сомневалась, что этот привлекательный работник гаража будет появляться у нее каждый вечер ради чаевых в сотню франков, а также для того, чтобы поближе познакомиться со знаменитой затворницей, и прикидывала, сколько денег придется заплатить этому шантажисту в будущем.

Поскольку моя мать была прикована к постели и упорно не желала, чтобы в квартире кто-то ночевал, вся ее прислуга должна была иметь ключи. Я знала, кому можно доверять, а кто ни перед чем не остановится, чтобы выведать секреты, которые можно выгодно продать. Меня постоянно преследовал один и тот же кошмар: моя мать умирает, а несколько человек, которым я доверяю, не успевают попасть в ее квартиру, чтобы не позволить стервятникам устроить свой пир публичности.

Вскоре Барышников был отправлен в отставку и заменен другим – без малейших колебаний! «Он доктор» – это произносилось с интонацией начала XX века, когда все боготворили этих людей, пользовавшихся наивысшим авторитетом и уважением. Сначала он был очередным влюбленным в нее