Жизнь Марлен Дитрих, рассказанная ее дочерью - Мария Рива

у нее неспокойна совесть. – Дитрих делает вид, что ищет что-то на полке за спиной, быстро делает глоток виски из спрятанной там бутылки. – Ты видела, что сказал в газете этот ужасный Боб Хоуп? Он не собирается в аравийскую пустыню, чтобы развлекать солдат. Потому что у него в Палм-Спрингс уже есть пустыня! Немыслимо! Ужасный человек! Все эти медали и почетные награды. За что? За то, что доставлял хористок на генеральских самолетах? И за то, что он везде фотографировался, демонстрируя свою храбрость? Разве он не из «английских низов»… как Чаплин?

Я старалась сохранять серьезность – сегодня она в форме.

– Да, Мэсс.

– Но теперь он «великий американец»?

– Да.

Еще один быстрый глоток.

– Орсон ведь умер, так?

– Да, Мэсс…

– Столько жира – неудивительно… Как назывался тот фильм о Херсте, что сделал его знаменитым?

– «Гражданин Кейн».

– Да, точно… Этот ужасный Херст пытался остановить фильм. Он угрожал всем владельцам кинотеатров, что если они его покажут… В то время я была так влюблена в Жана и не обращала внимания. Разве это не ужасно… такой большой скандал с Херстом, а я была так занята своим тушеным мясом, что пропустила это великолепие. Нужно было переспать с ним, но ему нравились только брюнетки. Да, я получила еще одну из этих «умных» книг. Ее прислал какой-то американский поклонник. Как всегда, полна «глубоких» смыслов. Какой смысл Джон вкладывал в «кадр» и что я на самом деле выражала своим внешним образом! Обычное дерьмо. Откуда они берут все эти идеи? Все считают, что открыли что-то новое. Вся эта чушь насчет глубинных смыслов и Фрейда. Мы сняли фильм – а потом следующий. Теперь все считают это искусством. Глупость какая! Вам платят за съемки фильма, и, если он приносит доход, вы получаете деньги на следующий фильм. Если нет, то вдруг выясняется, что вы не такая уж важная шишка. Это бизнес, а не искусство.

Еще один быстрый глоток.

– Ты делаешь свою работу – ради этого ты и живешь… чтобы делать свою работу! Если не можешь делать ее хорошо, у тебя нет права на такие большие гонорары. Например, Лендл или та немецкая лошадь – ты знаешь, – которая играет в теннис и слушается своего отца? Им платят миллионы за то, что они плохо играют в теннис? Конечно нет! Но никто не пишет книг о том, что они действительно хотели сказать ударом справа, и не ищет сексуального подтекста в их подаче! Почему же все ищут подтекст в фильмах? И почему всегда в моих? В «Монако» я надела фрак потому, что Джо хотел спрятать мои ноги, и я выглядела потрясающе, а американцы были шокированы!.. Вот почему о следующем фильме, «Обесчещенная», ничего не говорили – я не сделала ничего шокирующего, разве что подняла кончик шифонового шарфа на кончике клинка. Это волнует, и только эту сцену вспоминают и о ней говорят. Подтекст… Подтекст. Идиоты! Просто работа. Ты должна это сказать, когда будешь писать книгу. Научи их, что на самом деле важно. Сегодня я получила открытку от поклонника, кадр из «Кровавой императрицы», и положила в твою папку – там, где я в белом платье со страусовыми перьями и в том чудесном белом парике. Никогда не пойму, почему им разрешают продавать открытки и зарабатывать на мне деньги… Когда я жила в пансионе в Веймаре, я пошла на костюмированный бал в белом парике… Альберт Ласки… он был первым, кто лишил меня… как это называется, то, чего лишают?

– Девственность? – подсказываю я.

Она меня не слушает.

– …лишил меня невинности… Он был дирижер Веймарской оперы. Я пошла к нему домой, сняла всю одежду и села на диван, пока он играл на пианино. Думаешь, я сняла тот парик?.. Ни за что, даже в постели!

– Это возбуждало? – предполагаю я.

– Нет! Возбуждение тут ни при чем. Мне просто нравился тот парик!

– А что с тем преподавателем игры на скрипке?

– А! Он тоже был из Веймара. Но не такой милый… Он взял… не важно, как это называется, прямо в музыкальном классе, на диване.

Голос у нее становится сонным, и она переходит на немецкий:

– В ту школу меня отправила мать. Она думала, что я не смогу оттуда выйти – там были очень строгие правила. – Лицо Дитрих становится задумчивым, голос звучит тише. – Мать была суровой женщиной. – Она разглаживает верхний край простыни, как будто смущается этой завуалированной критики. – Весь день у меня в голове звучала эта песня – вот только всех слов я не помню. – Она напевает жалобную мелодию, вспоминает несколько строк, печальную историю о зиме и ласточках… и о прощании. – Однажды мать повезла нас туда, где находился отец. Она прогуливала нас у больницы, чтобы он мог посмотреть через зарешеченное окно и увидеть нас. Мне всегда казалось, что у него был сифилис и это повлияло на голову.

Она рассматривает свой большой палец.

– Ноготь треснул – открывала почту от поклонников.

Я протягиваю ее любимую пилочку для ногтей, из «Зарубежного романа».

– Я никогда ничего не чувствовала – ни с одним из них. Вышла за Папи, потому что он был красивым… но ничего не чувствовала – никогда. Потом… я забеременела. – Ее вздох исполнен сожаления. – Это называется «изменять» – спать не только с мужем, но и с другими. – Она крутит на пальце золотое колечко. Моя мать начала носить обручальное кольцо. И я догадываюсь о причине. Она опускает глаза. – Я подумала, что так будет лучше – когда меня найдут…

Она говорит, что кольцо досталось ей от матери, но я знаю, что это неправда. Оно новое. Моя мать всегда думала о том, что останется в истории; Дитрих найдут в образе идеальной жены, верной супружеской клятве, а рядом будет лежать дневник с записями: «От Марии нет вестей», «Еды нет», «Совсем одна». Она все распланировала до мельчайшей детали – это тщательно проработанный сценарий, в который все поверят. Она была истинным создателем и хранителем легенды о Дитрих.

Я в очередной раз пытаюсь приблизиться к ней, чтобы сменить грязные простыни, вымыть ее, а она выкрикивает оскорбления – ее ярость необузданна, непропорциональна. Я беспомощно стою рядом с ней и вдруг все понимаю! Понимаю, в какую игру она играет. Она этого хочет! Она хочет, чтобы ее нашли грязной, зловонной – так она пытается в последний раз предстать мученицей. Мать, брошенная умирать в одиночестве ребенком, которого она безмерно любила. Это достойное жалости существо никогда не назовут шлюхой, особенно если