Жизнь Марлен Дитрих, рассказанная ее дочерью - Мария Рива

поклонником. Увидев неотразимое «доктор» в обратном адресе, она схватила телефон, позвонила в Калифорнию и, возбужденная алкоголем и жалостью к себе, принялась флиртовать через океан, пока он тоже не воспылал страстью и не начал писать ей любовные письма, откровенные, эротичные, возбуждающие. Эти письма, как и всю остальную корреспонденцию, она отправляла мне – с гордостью и некоторой иронией по поводу своих неподвластных возрасту чар. Я читала эти безвкусные излияния и понимала, насколько далеко она позволяла всему этому зайти, как много ему рассказывала, и содрогалась от мысли, к чему все это может привести. Письма продолжали приходить, жаркие и страстные. Я начала подозревать, что этот бедняга был одним из тех, кого возбуждают трупы, но затем отбросила мысль о некрофилии – подобно всем остальным, он представлял ее в кружевных трусиках и поясе с подвязками, неизменных атрибутах Дитрих. Особенно меня беспокоили упоминания об интимных моментах, связанных с Габеном, Ремарком и другими, – подобные вещи он мог узнать только из рассказов моей матери.

– Милая, мой «доктор»… как ты думаешь, что ему от меня нужно? Что-нибудь мое… ну, ты понимаешь, то, что я носила на своем теле. – Она хихикает. 87-летняя затворница должна каркать, но голос Дитрих звенит, как колокольчик. – Знаешь, что я сделала? Позвонила в Dior и предупредила, что пришлю консьержа за трусиками – такими маленькими, как у танцовщиц в кордебалете. Он вернулся с целым набором, но большинство были слишком большими, однако одна пара оказалась крошечной и очень милой, и поэтому я потерла их – сама знаешь где, – потом побрызгала духами и отправила ему экспресс-почтой. Разумеется, ты знаешь, что он собирается с ними делать, когда получит! – заключила она и повесила трубку.

После года этой пошлости ситуация изменилась. Теперь он звонил ей, ровно в восемь по парижскому времени, и даже присылал чеки, которые она, ни секунды не колеблясь, отправляла в свой банк, зачислявший деньги на ее счет. Я представляла, как наш «доктор» садится перед своим верным магнитофоном, набирает номер телефона в парижской квартире Дитрих, позволяет ей говорить, молоть всякий вздор, раскрывая интимные подробности своей жизни, а когда она кладет трубку, перематывает кассету и прячет последний разговор с самой знаменитой в мире затворницей в запирающийся ящик стола. Если не в слишком далеком будущем эти пикантные записи голоса Дитрих появятся на открытом рынке, то погашенные чеки «доктора» с подписью Дитрих могут быть использованы как доказательство, что он платил ей за запись этих бесед. И что в таком случае ждет меня? Провести остаток дней в поисках адвоката, который согласится взять это дело?

Однажды я осмелилась предположить, что эти слишком интимные разговоры могут стать очень опасными.

– Что? Он же доктор! – Оскорбившись, она бросила трубку.

Неизвестный поклонник стал священным и неприкосновенным. Ее привязанность в значительной степени объяснялась тем, что он снабжал возлюбленную сильнодействующими снотворными. Он нарушал закон и профессиональную этику, посылая 88-летней алкоголичке рецептурные препараты, даже не видя ее, не говоря уже об обследовании. Разумеется, это не считалось меркой, с которой следовало подходить к его безупречному поведению. Накачанная транквилизаторами пациентка «верила» своему «поставщику».

Регулярные ежевечерние звонки постепенно усиливали влияние «доктора», и он все глубже проникал в личную жизнь Дитрих. По ее просьбе он звонил бухгалтерам и давал им указания от ее имени, обсуждал финансовые вопросы с банком, он получал доступ к знаменитостям из числа ее знакомых, делал для нее покупки, добывал информацию, получил номера личных телефонов моих сыновей и мог звонить им когда вздумается, по ее указанию присылал мне опасные препараты, изменяющие сознание. Ему также был сообщен номер моего телефона без моего разрешения – с указанием звонить мне в любое время, когда он посчитает необходимым.

Причиной такого предосудительного поведения были вовсе не преклонный возраст, не старческое слабоумие и не явный алкоголизм – Дитрих всегда была такой. Она не менялась. Сама устанавливала для себя законы и жила в соответствии с ними, а все остальные мирились с этим. Если бы я была настолько глупа, что попыталась защитить свою мать законными способами, любой судья просто вспомнил бы ее в тех знаменитых трусиках… и… признал бы душевнобольной меня!

Она позвонила мне четвертый раз за день:

– Милая, ты ни за что не угадаешь, кто мне позвонил. – Ее голос был таким молодым и бодрым, что я вспомнила о «юных девушках, собирающих землянику».

– Рейган? – Послушно спросила я (после того как она получила поздравления с днем рождения из Белого дома, он вошел в круг «своих»). Мне была знакома эта игра в «вопросы и ответы» – ее любимое занятие.

– Нет… но я звонила Нэнси. Та ее фотография в Match – она выглядит слишком худой. Я сказала ей, что у нее больной вид… Она была очень мила. Теперь у меня есть номер ее личного телефона. Ты не угадала.

– Берт?

Раз в год его одолевала ностальгия, и он звонил ей, обычно забывая о разнице во времени и заставая ее в те моменты, когда уже начинали действовать «Фернандо Ламас» и туинал, так что она становилась нежной, сонной и ласковой, что, в свою очередь, заново очаровывало Берта.

– Нет, но я видала фотографию этой его ужасной жены – она еврейка!

– Вообще-то Кэрол Байер Сейджер – прекрасный поэт…

– Этого не может быть. И все же, кто звонил?

– Хэпберн?

– Нет, и очень жаль! Тогда я могла бы ей сказать – как я ее люблю! Что за женщина! Столько лет с Трейси, и ни намека на скандал – но это благодаря MGM. Там они действительно защищали своих. Я слышала, что теперь она все время трясется… но позволяет, чтобы ее видели и даже снимается на телевидении! Должно быть, она богата – тогда зачем так выставлять себя?.. Так кто же мне звонил?

– Синатра? – У меня уже заканчивался список знаменитостей, и я просто гадала.

– Что? Этот старый пьяница? У него нет моего номера – а если бы он даже позвонил, я притворилась бы горничной.

Одна из навязчивых фантазий Дитрих заключалась в том, что она якобы способна изобразить любой акцент, и поэтому она постоянно притворялась испанской или французской горничной, которая отвечает на телефонный звонок, но не может произнести ни слова по-английски. Не узнать Марлен Дитрих, пытающуюся изменить свой голос, было невозможно, хотя она и сравнивала себя с Мэрил Стрип, нос которой ее ужасно раздражал – каждый раз, когда она видела ее фотографию.

– Сдаюсь…

– Кирк Дуглас!

– Кирк Дуглас?

– Да! Ни с того ни с сего! Откуда