Жизнь Марлен Дитрих, рассказанная ее дочерью - Мария Рива

– Милая. В газете пишут, что умер Шарль Буайе. Я вместе с ним снималась?

– Да, в «Садах Аллаха».

– А, это он! Я думала, он давно умер. – И повесила трубку.

В 1979 году она потеряла сознание в ванной, очнулась, попыталась встать, но не смогла. Ее спустили по лестнице на носилках и отвезли на рентген. Над тазобедренным суставом обнаружилась маленькая трещина. Ничего серьезного – не нужны ни срочные перелеты, ни машины скорой помощи. Постельный режим – и все должно зажить само собой в течение четырех недель. От госпитализации Дитрих отказалась и настояла, чтобы ее отвезли домой – и осталась в постели до конца жизни. Она нашла идеальное решение. Теперь можно терять сознание, поскольку она уже лежит в мягкой, безопасной кровати. Мысль о том, чтобы бросить пить, не приходила ей в голову.

Она отвергала все попытки ей помочь. Уволила легион энергичных и заботливых физиотерапевтов, не подпускала к себе медсестер и опытных сиделок. В ее святилище допускались только случайные люди, которые за огромные чаевые приносили ей виски, без которого она не могла обойтись.

С чисто немецкой педантичностью она собрала все необходимое для такого существования и создала собственный мир. Кровать стала ее штаб-квартирой. Для сна – неподвижного алкогольного ступора – требовалась лишь узкая полоска. Слева располагался «кабинет» – конверты всех цветов и размеров, почтовая бумага, блокноты, бечевка, скотч, открытки, почтовые весы, блоки марок, книги, календари, телефонные книги, телефон, десятки очков для чтения, увеличительные стекла, папки, словари, коробки с бумажными платочками, резиновые ленты, скрепки, фотографии, полотенца, влажные салфетки… и ее верный шестизарядный револьвер. К счастью, пистолет был пластмассовым и не представлял опасности, но производил достаточно шума, чтобы пугать стаи голубей, облюбовавших подоконник ее спальни.

Тут же, всегда под рукой, лежали ее «щипцы», которыми она, как продавец в супермаркете, брала все, до чего не дотягивалась рука.

Справа, у стены, находилась тумбочка, многочисленные полочки которой были забиты сотнями упаковок с лекарствами, коробочками, флаконами, пузырьками, тюбиками, жестянками со свечами – это была ее личная аптека. Перед тумбочкой, вдоль всей длины кровати стояли низкие столики. На них располагались самые разные предметы: второй телефон, десятки карандашей, ручек, маркеров и ножниц, тарелки, столовые приборы, мельницы для перца, термосы, стаканы, кастрюли, сковородка, зубные щетки, пластмассовые миски и часы. Внизу выстроились запасы спиртного, перелитые подкупленными рабами в невинные зеленые бутылки из-под минеральной воды. Тут же стояли два маленьких мусорных ведра с крышками, куда мать переливала мочу из кувшина лиможского фарфора, в который опорожняла мочевой пузырь. У Дитрих не могло быть обычного подкладного судна! Подобный предмет ассоциировалось с ненавистным ей понятием «инвалид». Рядом с ведрами для мочи стоял сосуд большего размера, а на нем старая металлическая кастрюля, позаимствованная из отцовской кухни. В нее мать собирала кал.

Моя мать упорно придерживалась этих ужасных гигиенических процедур, что приводило к постоянным мелким авариям. Овечьи шкуры, на которых она лежала – впервые она увидела их в больнице в Сиднее и с тех пор полюбила, – а также матрас и простыни стали серыми от грязи и покрылись пятнами. Дитрих не позволяла никому прикасаться к ней, мыть ее, менять постель. Запах стоял ужасный. «Когда приедет Мария, она меня искупает», – говорила она всем, но, когда я появлялась и предлагала ее вымыть, она находила тысячи предлогов для отказа. Если я настаивала, она возражала, что еще не очень грязная, и что постель «меняли» прямо перед моим приездом, и что нет никакого смысла затевать всю эту суету и убирать все с кровати только для того, чтобы я могла «измазать» ее мылом. Она знала, что я могу вымыть лежачего больного и перестелить постель так, чтобы не потревожить его. И все равно не позволяла к себе прикоснуться.

– О, если бы я могла принять настоящую ванну, – восклицала она.

Но, когда я заказала специальный шезлонг и поручни для ванной комнаты, в которой она не была уже несколько лет, моя мать отменила заказ.

Мышцы ее прекрасных ног постепенно слабели и атрофировались. Ступни, оставшиеся без нагрузки, деформировались – в медицине это называется «отвислая стопа». Тело стало похожим на скелет, как у заключенного концлагеря. Теперь она убедила себя, что прикована к постели не по своей воле, и читала медицинские справочники в поисках болезни, соответствовавшей ее «симптомам». Добровольное возвращение в состояние эмбриона сделало ее калекой, но относительная безопасность такого состояния значительно продлила ей жизнь.

Я часто навещала мать, хотя в ее дневниках можно прочесть: «Я совсем не вижу Марию». Каждый раз я записывала: «Мария здесь», но, когда возвращалась, обнаруживала, что эти строки зачеркнуты фломастером. Мы играли в наши маленькие игры.

Любимой ее игрой было «наведение порядка». Я приносила ящики комода к ее кровати, сортировала содержимое, обсуждала, помечала, затем все складывала назад – а она составляла «важные списки», чтобы я знала, где что находится. Ничего не выбрасывалось. Все вещи заново сортировались, упаковывались и снабжались надписями – до моего следующего появления. На свет был извлечен плащ от Balenciaga пятидесятых годов; прорезиненная ткань после тридцати лет хранения стала жесткой как доска и при сгибании трещала, наподобие арахисовой скорлупы. Моя мать внимательно изучила плащ.

– Подойдет… это черви никогда не прогрызут! – Она говорила абсолютно серьезно и запретила мне выбрасывать плащ. – Нет, заверни его и положи в такое место, чтобы не забыть, – в нем ты меня похоронишь.

На протяжении всей жизни моя мать часто рассуждала о смерти. Но не о самой смерти, а о том, что за ней последует, – об «утилизации», то есть о месте упокоения и похоронах. Как и все, что она драматизировала, эта тема могла быть романтической, мрачной или пронизанной характерным для нее черным юмором. И каждый раз это была настоящая Дитрих.

– Однажды я наткнулась на милое маленькое кладбище посреди настоящей французской деревни, с цветущими маками в поле, коровами и зелеными скамейками перед белыми домиками – настоящее чудо, как у Моне. Там даже был приличный трактир, где подавали тушеную говядину, почти такую же вкусную, как у меня. Совсем близко от кладбища, и ты могла бы обедать там каждый раз, приезжая ко мне на могилу. Но там уже не было места, и я не француженка. Мэр этой деревни сказала, что если бы я купила землю, то меня могли бы там похоронить, но у меня, как водится, не было денег, так что… придется для моей могилы найти другую милую деревеньку с пятизвездочным рестораном!

Или:

– Милая, я придумала,