Игроки и игралища - Валерий Игоревич Шубинский

нового лиризма, а не гротеска и «черного юмора». Мир, где гусеница или запонка равны человеку, ему заведомо не страшен, и сами «маленькие боги» (так назвалась его первая книга, увидевшая свет в 1993 году) – не страшны и не печальны.

Среди зеленых свечек,

Подняв свои усы,

Сидит в траве кузнечик

И смотрит на часы,

Часы висят на ели,

Их стрелки из смолы,

Они выводят трели,

Они темнят углы,

Они смущают травы,

И, завершая круг

Седой и величавый

Обходит их паук…

Какая младенческая идиллия! «Время кузнечика и пространство…» Не жука – а паука. И в этой Аркадии есть трагизм – но это не трагизм обесчеловечиванья, подступающей «глухоты паучьей», последнего всплеска сознания, за которым ничто высокое и трагическое уже невозможно. Нет, это светлый трагизм неосуществимости, невоплотимости чувства, порожденный многообразием, тонкостью, хрупкостью, замысловатостью облика и бытия пленительных существ, одно из которых – человек.

…В немой взаимности – мы лучшая из пар.

Когда расстаться нам – решишь ты все сама.

Быть может, нас с тобою разлучит зима

Или внезапное решение.

Тогда

Рубашку скину я, быть может – навсегда.

Так заканчиваются удивительные стихи о любви человека и стрекозы. Не меньший эмоциональный накал (при сходном объекте) в другом стихотворении, на мой взгляд, вершинном у Вольфа:

…Гусеница золотая, я сейчас распахну тебе стены,

Выпорхни по паутинке и уцепись за мох,

Только не делайся бледной, только останься смиренной,

Тихой и молчаливой – такой тебя видит Бог.

Гусеница, ах гусеница – такой тебя примет Бог.

Гусеница, ах гусеница – такой тебя любит Бог.

В этом стихотворении есть важные слова: «Гусеница, ах гусеница, ты чем-то похожа на вепря, как у него – незнанием прочего бытия». Все вещи и существа прекрасны «незнанием прочего бытия». Только поэт, «розовощекий павлин» (самоопределение из не вошедших в книгу стихов) вынужден знать иное бытие и искать мосты между существованиями. При этом на всех у него чудесным образом хватает не только зоркости, но и чувства. Его сентиментальность не раздражает, а восхищает, потому что объект ее почти всегда – волшебен и таинственен:

Кто там ходит так тихо в траве

С диадемкою на голове?

Два зеленьких глаза дрожат

И мучительно хвостик прижат.

Кто

Замшелой и хлипкой тропой

Направляется на водопой,

Оступаясь и падая в грязь,

Пряча боль и смущенно смеясь?..

И, извините за выражение, лирическая героиня многих стихов, в тех случаях, когда это не запонка и не насекомое, а нечто подобное человеку женского пола – часто не только объект нежности, но и дополнительный субъект, некто, с кем можно разделить всепоглощающую слабость ко всему на свете:

…Чтоб ты сидела, скармливая птичкам

Печенинку, котлетку, патиссоны…

Честное слово, кажется, что и патиссоны эти живые, не хуже птичек. А что одни живые существа других едят – что ж, это кровавая и прекрасная природа. Вольф не ужасается тому, что «жук ел траву, жука жевала птица»; он вообще почти не ужасается – лишь изредка, подтверждая от противного все вышесказанное, с его языка могут сорваться мрачно-брюзгливые слова – но и они полны хемингуистской какой-то удали:

Трубку мерзкую курить,

Люльку мерзкую качать,

Бабу мерзкую хулить,

А потом в нее кончать!

К сожалению, Вольф, пишущий «серьезные» стихи с конца 1960-х, не датирует их – и это немного мешает разговору о его поэтическом искусстве. Между тем если его языковые приемы единообразны (в отличие от Бродского, с его сочетанием разговорной лексики и подчеркнуто книжного синтаксиса, и Аронзона, с его лексическим минимализмом, Вольф пользуется обычной разговорной речью, раскованной и сочной, – совпадая и в этом с шестидесятническим мейнстримом, от Рейна до Вознесенского), то по образной структуре его стихи распадаются на две почти равные части.

В некоторых из них он пользуется восходящей к Олейникову, «детскому» Хармсу и особенно Заболоцкому техникой наивно-отчетливой живописи, имитирующей простодушный младенческий взгляд. Пример – процитированные выше стихотворения про кузнечика и стрекозу; вот еще пример «наивной» пластики, почти мультипликационной:

Лежит в траве большой зеленый лист,

Который сбил лихой мотоциклист,

Валяется его зеленый шлем,

Лежит он сам, распластан, тих и нем,

В его больших зеленых волосах

Стоит кузнечик мертвый на усах,

Стоит в траве пришедшая коза

С замшелым рогом,

Плоским, как коса…

Это, по свидетельству самого Вольфа, самое раннее из стихотворений, включенных в «Маленькие боги» и «Розовощекий павлин» (вторая книга полностью включает первую). Но значит ли это, что «наивная» манера была первым этапом его творчества и что затем он перешел к иной пластике – или два способа писания перемежались всю жизнь?

Второй способ – это коллаж из образов, каждый их которых, чувственно волнуя, в то же время производит впечатление некоторой сдвинутости, неточности; лишь в соединении друг с другом эти образы создают поэтическое пространство – может быть, более глубокое, гулкое и живое, чем в «ясных» стихах:

Магнитными пластами

Прикрыта пыль земли.

Мышиными хвостами

Всю ночь ее мели.

Искусство рисованья

Творцу не по нутру.

Горообразованье

Закончилось к утру…

Иногда два способа писания – «наивный» и «сложный», «академический» и «импрессионистический» – соединяются в одном тексте; там, где такое соединение мотивировано структурой текста («Но в том-то все и дело: мышь – была…»), оно оказывается тонким и остроумным. В других вещах («Бреду по пуп в снегу…») оно приводит к какофонии, художественной разбалансированности. Поскольку и «Маленькие боги», и «Розовощекий павлин» – избранное, причем отобранное очень жестко, вхождение в обе книги этого (и еще двух-трех) неудачного стихотворения досадно.

«Розовощекий павлин» украшен фотографиями и репродукциями памятников китайского и японского искусства. Потому стоит назвать тот процесс, который обязан будет совершить историк русской поэзии XX века, конфуцианским термином – «исправление имен». В результате этого «исправления» Вольф займет свое, и очень достойное, место в ее пантеоне. Но, говоря о его поэзии, хочется вспомнить иную китайскую традицию и заключить разговор даосской притчей:

Дунго-цзы спросил у Чжуан-цзы: В чем же находится то, что вы называете Дао? – Во всем, – ответил Чжуан-цзы. – И все же? – В букашке и муравье. – В таких ничтожествах? – В пустом колосе,