Игроки и игралища - Валерий Игоревич Шубинский

болезненное: на экзистенциальные основы советского опыта, которые предполагалось принимать по умолчанию. Он же попытался их осмыслить, принять всерьез – не негативно, а позитивно осмыслить. Что в каком-то смысле еще опаснее. «Здесь сосны от имени камня стоят, здесь сокол от имени неба летает» – это строки из первого (после войны) опубликованного стихотворения Слуцкого. Перенося на природный мир советские бюрократические речевые структуры, Слуцкий их не пародирует, а вскрывает их сущностный, бытийный смысл. Но как только этот смысл вскрывается, он начинает разрушать железобетонный идейно-языковой блок. В нем образуется какой-то, я бы сказал, «платоновский»[44] вирус. Образуется трещина, в которую постепенно сливаются все идеи, слова и вещи. Остается, опять-таки, структура речи. Но это же не трепетная и электрическая структура речи наследников Серебряного века. Эта структура сама по себе жить не может, а наполнять ее, как многие, «несоветскими» смыслами (религиозными, либеральными и пр.) Слуцкий не захотел. Он просто сошел с ума, замолчал, а после умер.

Сатуновский не касался этих экзистенциальных основ: он вольнодумствовал в их рамках. Получалось так:

В некотором царстве,

в некотором государстве,

в белокаменной Москве краснопролетарской

тридцать лет и три года

жили-проживали

старичок со старушкой в полуподвале.

А на тридцать четвертый год случилось чудо:

в переулке,

где ютилась их лачуга,

точно вынутые из улья восковые соты,

от лесов освободился дом высотный.

И теперь старичок со старушкой,

проживающие в полуподвале,

за окошком видят Герб Союзный,

за который мы воевали.

Чем (кроме технического уровня) это отличается от какого-нибудь стихотворения из «Крокодила», бичующего «отдельные недостатки»? Нет, конечно, посмелее, поострее, но по сути – то же. Но когда Сатуновский выходит за рамки «отдельных недостатков», получается еще хуже – весьма простодушная, чтобы не сказать хуже, диссидентщина.

«Свободу» надо раскавычить.

Россию можно закавычить.

Все в надлежащем комплекте: имена Мандельштама, Бабеля, Хармса, Введенского, которые поминаются в первую очередь как жертвы режима (потом можно вспомнить и какую-нибудь строчку, а можно и не вспомнить); серьезный интерес к каким-то конфликтам на уровне Союза писателей (притом что сам автор, как он не забывает сообщить, «не член ничего, и даже Литфонда»); эмоциональные обиды на антисемитизм (на трусливый и холопский позднесоветский антисемитизм, на самом деле не заслуживавший ничего, кроме ледяного презрения – как и все прочие проявления тогдашнего официоза). Вот, кстати, пример еврейской темы:

Я Мойша з Бердычева.

  Я Мо́йзбер.

А, может быть, Райзман.

  Гинцбург, может быть.

Я плюнул в лицо

      оккупантским гадинам.

Меня закопали в глину заживо.

Я Вайнберг.

Я Вайнберг из Пятихатки.

Я Вайнберг.

      За что меня расстреляли?

Я жид пархатый дерьмом напхатый.

Мне памятник стоит в Роттердаме.

Чтобы чтить память убитого еврея, надо, чтобы он погиб не просто как еврей, а как сопротивляющийся врагу советский человек – «плюнул в лицо оккупантским гадинам» (не Амалеку, не нацистам, а именно оккупантам). Ср. стихотворение Слуцкого «Как убивали мою бабку». Но этого мало. Трагедия и слава «жида пархатого» нуждается в подтверждении… памятником в Роттердаме. Признанием в «цивилизованном мире».

Но есть в этом стихотворении некая странность, выламывающаяся из немудреной и предсказуемой («галичевской», скажем так) картины мира. Это «Мойзбер» – фамилия. Рождающаяся из фонетического сдвига, из ослышки. Таких ослышек, странных словечек, морфологических монстров у Сатуновского много. Они появляются там, где речь разрезана на куски «по-живому».

Сатуновский отказался от идеи «законченного стихотворения», на что Слуцкий не отважился. Тем самым он отказался от идеи автора – общественной фигуры, без которой советская культура немыслима. Другое дело, что стать полноценным «частным лицом» (идиотом в античном смысле) советскому писателю все равно не дано. Субъект стихов Сатуновского – неслучившаяся, неполучившаяся общественная фигура. Отсюда навязчивые обиды. Но отсюда же разломанный в щепы текст (а именно этому разлому обязан Сатуновский своей в конечном счете удачей). Если уж не удалось стать Маяковским или Слуцким, можно отважиться стать «никем» (каким-то «Иван Израйлевичем, на минуточку пьяным»), ведь терять нечего. Да и дыханием длинным бог Яна Абрамовича обделил, а наградил тончайшим чувством интонации. И он отважился не насиловать себя ради призрака личностной целостности.

Речь, зрение, слух не деконструируются: кирпичную стену можно разобрать только на кирпичики. Но тут и кирпичики беспорядочно расколоты, и это дает им – не им, а их осколкам! – некий шанс. Оказывается, что этот мир – внутренний мир советского (антисоветского) человека не монолитен. Кроме идеологем (прямых или обратных), кроме часто трогательных, но всегда банальных «личных чувств», кроме девушкинских обид и эстрадного юморка (типа: «Видимо, мне уже не получить на половой вопрос половой ответ») – там есть моменты пронизывающего кости осознания:

Мне говорят:

какая бедность словаря!

Да, бедность, бедность;

низость, гнилость бараков;

серость,

сырость смертная;

и вечный страх: а ну, как…

да, бедность, так.

Автор «настоящего» стихотворения все это вписал бы в систему мыслей и оценок, а они наверняка оказались бы скучными и плоскими. А у Сатуновского – просто бедность, низость, гнилось, сырость, образующие новый бедный словарь. А иногда – ощущения невероятной тонкости, такой, что передает их только расслабленное хмыканье и бормотанье:

Родятся звуки в темноте,

снуют и вьются, как во сне.

Но полусон сильней, чем сон,

синее сосен чернота,

и можно жить, или не жить

(не важно, что сказать и как).

Человек (этот человек) жив и свободен, только когда он бессвязно бормочет, пыхтит, крякает, хмыкает. Сам не зная, что сказать. Ища пенсне или ключи. Какое там пенсне! Советские очки в пластмассовой оправе. Вот источник его тайн, вот его экзистенция:

Елки-палки,

считалки-заменки,

кто последний

за манкой-перловкой?

– За манкой-перловкой

отсель недалече,

ты первый, я первый

до белого корня…

Но это и есть – пусть слабые, но божественные искры, извлеченные из самой непроницаемой клипы. Эти искры (и память о способе их извлечения) не пропали в культуре. Достаточно вспомнить Игоря Булатовского, который ныне называет Сатуновского одним из своих учителей.

3

А теперь немного общих рассуждений.

Существовал, вероятно, другой путь – путь дальнейшей деформации, поэтики осколков и развалин, минимализма, пресекшегося дыхания. Если мы