Игроки и игралища - Валерий Игоревич Шубинский

Владимир Швейгольц, прозаик, тоже воспетый Бродским («Здесь жил Швейгольц, зарезавший свою любовницу из чистой показухи…»). Швейгольц – прототип Шведова, героя повести Бориса Иванова «Подонок». У Иванова Шведов – образцово-показательный прогрессивный «оттепельный» юноша, романтик и общественник, постепенно разочаровывающийся в постулатах советского шестидесятничества, погружающийся в экзистенциальный ужас и заканчивающий невнятно (чуть ли не мистически) мотивированным уголовным преступлением. Таким ли был Швейгольц? Мемуары рисуют разную картину. Во всяком случае убийство подруги не было концом его биографии. Он отсидел, вернулся; после лагеря у него было что-то с ногами, их ампутировали. Он проводил дни в инвалидном кресле у окна своей квартиры на первом этаже, на набережной Невы, и играл с подходившими знакомыми и незнакомыми людьми в шахматы. Он стал городской достопримечательностью, о нем пишут в путеводителях, а вот прозы его никто не помнит, может, особо и нечего помнить.

Второй «полудвойник» – Борис Довлатов, прогрессивный молодой театральный и киноадминистратор, чья жизнь выразительно описана его двоюродным братом-писателем. Его успехи в продвижении хорошей советской драматургии («Вампилов, Борщаговский») и хорошего кино чередовались с отсидками по мелким уголовным делам.

Что стоит за всеми этими историями? Почему эмоционально-бытовое раскрепощение личности выливалось иногда в столь странные формы? (Или такие, или… Но судьба Красовицкого, ставшего ультраконсервативным священником, общеизвестна. Как и судьба ушедшего в настоящее безумие Рида Грачева – одного из двух или трех лучших прозаиков поколения.) Отсутствие иного, несоветского, житейского узуса и бытового навыка?

Что-то подобное было и в стихах. В 1950-е годы молодые поэты, дерзавшие отказаться от общих для советской поэзии формальных навыков и мировоззренческих основ, иногда проваливались в тяжелейшую беспомощность и безвкусицу (например, Роальд Мандельштам).

Чудаков как раз в стихах этого избежал. А вот в жизни… У Чудакова было несохранившееся эссе: «Цинизм, или Принцип истинной человечности». Это казалось средством преодоления советского рабства и ханжества, советской одномерности.

У прогрессивного «битника» была изнанка, и в конце концов он вывернулся наизнанку. Было ли это освобождением? Ой, едва ли. Клиентами Чудакова-сутенера были (наряду с африканскими дипломатами и пр.) представители советской литературно-художественной элиты. В частности – те, на кого он работал литнегром. Он по-прежнему их обслуживал.

* * *

Постепенно он старел, опускался, погружался в безумие. В сухом остатке – пьющий маргинал, невесть почему знакомый с мировыми знаменитостями, завсегдатай ЦДЛ-овского ресторана. В кармане – то пачка купюр загадочного происхождения, то ни гроша. Знакомые после его визитов не только проверяют наличие книг, но и пересчитывают серебряные ложечки. Соседи жалуются на шум и антисанитарию, хотят выселить его с матерью-шизофреничкой в интернат. Кем он был раньше? Поэтом? Уголовником? Стукачом? (Ходят и такие слухи, и это можно понять: проституция, особенно валютная, в СССР – сфера внимания известно какой организации.) Не все уже помнят.

В 1993 году он пишет из очередного дурдома письмо Станиславу Куняеву (приятелю по 1960-м, по «Знамени») и вкладывает в него письмо Бродскому, с просьбой переслать. Вкладывает письмо Бродскому в письмо Куняеву! В 1993 году! (Куняев честно узнает адрес и пересылает.)

Потом он исчезает. О его смерти начинают ходить легенды. Истина всплывает много лет спустя.

Чудаков умер на улице 26 октября 1997 года. Порядок предусматривает дактилоскопию неопознанных трупов. Чудаков был хорошо известен милиции, его отпечатки пальцев хранились. Благодаря антиобщественному образу жизни покойного его уже к тому времени кремированный труп был задним числом опознан.

День был холодный. Может быть, он и «замерз насмерть в параднике Третьего Рима», как предсказал Бродский.

Может лучшей и нету на свете калитки в ничто.

Человек мостовой, ты сказал бы, что лучшей не надо…

Розумь[46]

Наталья Горбаневская. Круги по воде. Стихи 2006–2008 (М.: Новое издательство, 2010)

Наталья Горбаневская. Штойто. Стихи 2010 (М.: Арго-Риск, 2011)

Наталья Горбаневская – единственный, может быть, из поэтов-шестидесятников (в чисто поколенческом, широком смысле слова) еще продолжающий не просто много писать и публиковаться, но и находиться в центре литературной жизни.

Отчасти этому способствует ее регулярный творческий диалог с поэтами более молодых поколений, причем самыми разными: в ее сейчас рецензируемых книгах есть посвящения Олегу Юрьеву, Ольге Мартыновой – и Полине Барсковой (иной возраст, иной круг); книги Горбаневской не в первый раз издает в «Арго-Риск» Дмитрий Кузьмин, а в этом году ее избранное анонсировано и выдвинуто на «Русскую премию» (я пишу это, еще не зная, каким будет решение жюри) издательством «Русский Гулливер» – а ведь вкусы Кузьмина и Вадима Месяца совпадают далеко не всегда. Но, конечно, одного этого обстоятельства было бы недостаточно. Или скажем так: обстоятельство это вторично – никакого диалога не было бы, если бы не было языка и предмета для разговора, точнее, если бы сам язык не становился субъектом и объектом диалога.

Это даже еще не похвала: поэзия развивается не «поступательно», и неспособность поэтического языка Фета к диалогу с языком Надсона (или Ахматовой – с языком Смелякова) есть, конечно же, доблесть и благо. Но 1960-е годы для нас – не ушедшая эра, это горячая молодость нашей нынешней речи. И если что-то в тех или иных лирических стихах той эпохи кажется нам сегодня чуждым и мертвым, мы, наверное, еще вправе себе – то есть своему первому ощущению! – верить. При ретроспективном чтении стихов Горбаневской видно, как вечное и несомненное от десятилетия к десятилетию вышелушивается из них, отбрасывая частное и сиюминутное. И совпадая с нашим несомненным. А не нашим сиюминутным.

Мне кажется, что поэзия Горбаневской – замечательный пример того, как частная речь, все более избавляясь от груза конкретного высказываемого и обретая онтологическую чистоту, становясь речью о себе самой, – не истончается, не превращается в утомленное бормотание трепетного декадента, а, наоборот, наполняется силой, как магнит втягивая в себя набегающие по ассоциации смыслы:

Губы льются и поются,

обе гулом отобьются

от обрушившихся стен,

обе – бэби в колыбели

гонобобелью без цели,

без эстрад и прочих сцен,

обе – ягода-малина,

от изломанного тына

отдаваясь эхом эх,

обе – клюква, обе – кряква,

обе – пенная Арагва,

раздувающийся мех

целокупного органа,

хроматическая гамма

от ларька недалеко,

не модель и не программа,

но штандарт и орифламма…

Эти стихи о губах, о говорении, об органе говорения, открывающие «Круги на воде», – казалось бы, первый шаг в бесстрашном погружении в пенное варево слов и звуков. Но заумь – не безумь, а розумь: поэт не теряет власти над собой. На пиру одичавших каламбуров, вызывающих в памяти одновременно