Игроки и игралища - Валерий Игоревич Шубинский

…и растет из словесного теста,

где словам (а не мыслям) не тесно,

тот истаявший снежный рубеж,

что и служит мне проволкой шаткой,

смотровою площадкой.

Не будем забывать, что Горбаневская – не только поэт, но и общественный деятель, ветеран правозащитного движения. Однако поразительно, насколько, на первый взгляд, мало общего между ее лирической и политической ипостасями. У Горбаневской практически нет «гражданской поэзии» в общепринятом смысле слова. Даже в 1960-е самое знаменитое более или менее связанное с политикой ее стихотворение – про андерсовского солдата, который сопоставляется с андерсеновским солдатиком. Даже тут и даже тогда – каламбур, трагическая многозначность, сложность ищущего себя смысла, вместо честного выхода на площадь, который приберегался для жизни, для реальности.

В нынешних же стихах все это выглядит так:

Демокра! И восклица!

Пить нам воду не с лица.

Да и не к лицу.

Вот икра, и фуа-гра,

и другие сплендора

важному лицу.

А личинкам – сок земли,

чтоб окуклиться могли,

выработать шёлк.

Заземли опасный ток,

чтобы мирно тёк и тёк,

отвечал на щёлк…

И в эту почти клоунскую песню трансформируется твердая и временами жестковыйная позиция старого антикоммуниста, чье мышление и язык зачастую не вполне понятны младшим современникам? Да, но именно в «клоунской песне» разные языки и голоса находят и слышат друг друга. В ее зауми рождается общая розумь.

Иногда кажется, что после трех десятилетий, проведенных в Париже, Горбаневская наполовину переселилась в Польшу, чтобы ежедневно в звуках близкородственного и хорошо ей известного (она – заслуженный переводчик польской поэзии), но все-таки иностранного языка обретать инозвучание и инозначение родной речи: ту экзотическую остроту, которая позволяет ей балансировать между смыслом и безумью.

О, как он хрупок, этот слой powierzchni,

как кожица проваренной черешни.

И вот по одну сторону точки баланса – тревожные слова-вещи (неотделимые от обозначенных ими простых вещей):

Поленья в печи не сгорают, а греют,

не тают, не тлеют, в трубу не влетают

и бремени времени как не имеют,

от вымени имени пьют и питают.

По другую – приключения совсем уж одичавших синтаксических атомов, именем одного из которых из особенного озорства названа вторая книга:

Штойто, и Ктойто, и Либонибудь

вдоль по шоссейке отправились в путь.

Штобы, Кудабы и Гдебытони

шли по бетонке и ночи, и дни.

Иже, и Еже, и Аще, и Аж

не разжигали ажиотаж.

Все они шли, куда и пришли, —

Ужели, Ежели, Или и Ли.

Только меня не нашли.

Почему не нашли? Речь идет о смерти? Или перед нами еще одно приключение, еще один эпизод игры в прятки со словами? Сейчас автор как выскочит, как выпрыгнет – и запрет мятежные частицы и предлоги в их покинутые клетки…

Пишу – и самому не верится, что речь идет о книгах семидесятипятилетнего поэта. Настолько витален открывающийся в этих книгах мир. Настолько нет в этом мире даже намека на ностальгию по уже пережитому, уже сказанному. И это правильно: у Горбаневской много хороших стихотворений в прошлом, но, может быть, лишь сейчас она стала писать в полную силу, отмеренную ей тем, кого она не без эпатажа называет в своих стихах «Начальником» и «Хозяином». Может быть, именно к этим стихам шла она полвека.

Стиляга и леди[47]

Все сороковины, до которых – «хорошо или ничего», прошли. Настало время для честного литературного погребения, снисходительный отказ в котором был бы несправедливым оскорблением памяти Андрея Вознесенского и Беллы Ахмадулиной, причислением их наследия не к литературе, а к «социокультурному контексту», к обстоятельствам места и времени. Контекст неподсуден – он принимается к сведению. Но все, в любой степени живое и способное быть любимым, становится предметом строгого суда младших современников.

1

Самоочевидно, что оба поэта принадлежали к тем, кто стремился раздвинуть границы «советского» изнутри. В случае Вознесенского это особенно очевидно: и на уровне миропонимания, и на уровне поэтики. Любые элементы наследия русского и мирового высокого модернизма становились если не аксессуаром, то приемом, который использовался в разговоре поэта – социального демиурга с социально конкретизированной аудиторией. Внятность и «понятность» авторского посыла были результатом этих подразумеваемых отношений поэта и читателя. Все вышесказанное – не осуждение (хотя у такой поэзии есть отчетливый «потолок» – но его еще надо достигнуть), и все вышесказанное относится к, допустим, Кушнеру точно в такой же степени, как и к Вознесенскому.

Каков же посыл, который несет в данном случае демиург, каковы же смыслы, выраженные этим медиумом? Разумеется, Вознесенский воплощал исторически очень конкретный тип, известный как «стиляга»; не случайно его выход в широкую печать (около 1960 года) совпал с частичной реабилитацией стиляжничества как образа жизни, с превращением его из предмета негодования в предмет снисходительной полуукоризны. Вознесенский, сделавший расширенные ценности стиляжной субкультуры предметом вещания «с амвона» – с газетной страницы, с эстрады Лужников – стал знаменем этой реабилитации. Эти ценности, конечно, лишь на поверхности сводятся к джазу/рок-н-роллу, высокому коку, узким брюкам и свободному (на советский лад) сексу. Несмотря на постоянную апелляцию к романтике досталинского социализма, мистическая миропреобразовательная аскеза платоновских героев и юная Спарта комиссаров в пыльных шлемах были так же чужды мальчикам в узких брюках, как позднесталинская Византия, с ее темными костюмами, цветастыми подземными дворцами, обличением безродных космополитов и чтением полного собрания сочинений Тургенева (потому что больше на досуге заняться нечем). Товарищ Кочетов был абсолютно прав в своих разоблачениях. Освобождение личности от государственного сверхпроекта (все равно он не удался!), пафос щеголеватости, «стильности», чувственности, милого дурачества, мелодрамы – вместо трагедии чувства и долга… «Все выгорело начисто, милиции полно, все кончено, все начато, айда в кино».

Таково было подлинное устремление. Конечно, все это отразилось у многих поэтов, в том числе у замечательных: у раннего Сосноры, у Рейна (очень сильно), отчасти у Вольфа. Но именно Вознесенский стал публичным провозгласителем этих ценностей и желаний, самим фактом провозглашения (в рамках госинституций) конституировавшим их законность. Евтушенко создал образ поколения («…подразумеваю, конечно, массу»), каким оно хотело быть описанным. Вознесенский – каким оно хотело быть.

Конечно, все это – не