Игроки и игралища - Валерий Игоревич Шубинский

духовной родиной – не случайно он до конца жизни чтил, например, Б. Слуцкого) заключался не в этом – или не только в этом. Бродский не ориентировался на социально локализованную аудиторию. Он, грубо говоря, не писал для советских интеллигентов. Это не значит, что он писал для кого-то другого. Речь его еще сохраняет внешние признаки «прямого разговора», но адресат ее неизвестен, а субъект – сложен.

В случае Шварц об адресате сказано со всей отчетливостью заглавием одного из текстов – «Простые стихи для себя и для Бога». Что касается субъекта – здесь дело сложнее. Что-то понять можно именно через язык.

В свое время, в 1970-е годы, несколько стихотворений Шварц было принято к публикации одним из толстых журналов. Надо ли объяснять, что означала публикация для «неофициального» молодого поэта в те времена? Редакция пожелала изменить только одно слово. «Какое?» – спросила Шварц. «Душа». Шварц отказалась, и ей пришлось много лет ждать следующей возможности опубликоваться[50].

Но «душа» в традиционной иерархии принадлежит не наивысшему, а все-таки промежуточному уровню. Если «духовный» уровень в русской литературе выражаем церковнославянской лексикой (и проникнутым ей поэтическим языком XVIII века), то Психея, animula vagula, blandula, изъясняется «золотой латынью» карамзинской и пушкинской эпохи – языком сентиментализма и романтизма. Для современной поэзии «высокий слог», церковнославянская лексика и одическая интонация изначально архаичны – архаичны настолько, что в чистом виде могут быть лишь объектом стилизации. Некоторые поэты (от Б. Ахмадулиной и Д. Бобышева до И. Бурихина и О. Юрьева) пытаются средствами современного языка создать новый «высокий штиль», оживить славянизмы или воссоздать родственный архаическому принцип слово- и стилеобразования. Но Шварц к их числу явно не относится.

Ее поэзия оперирует именно «душевным», «романтическим» языком, который тоже (в глазах читателя XX века) скомпрометирован и может быть обоснован лишь от противного, по ту сторону неприятия. В случае Шварц этот язык оправдан почти провокативным переносом слишком человеческой эмоции (и связанного с ней языка) на духовный и космический уровень.

О Господи, позволь

Твою утишить боль!

(«Танцующий Давид», 1978)

Думаю, что в творчестве мало кого из русских поэтов (к тому же – поэтов-женщин) любовная лирика (в традиционном понимании) занимает такое скромное место[51]. Правда, любовная тема присутствует в одном из вершинных стихотворений Шварц – «Как эта улица зовется…» (1982); но чувство, направленное на человека, на глазах преображается – или преображается его объект:

Ты как халат, тебя надели, Бог над тобою и внутри,

Ты ломок, тонок, ты крошишься фарфоровою чашкой – в ней

Просвечивает Бог, наверно. Мне это все видней, видней.

В последних книгах – «Соло на раскаленной трубе» (1998) и «Дикопись последнего времени» (2001) – духовное раскрывается через душевное и воплощается в душевном. Бог является через боль, через окончательность утраты:

Ничего, кроме Тебя,

Больше нету у меня…

Характерно, что в этих стихах едва ли не впервые у Шварц проскальзывает церковнославянизм («Ничего же, ничесо же…»).

Куда чаще она задействует (в более чем серьезном семантическом контексте) языковые слои, стоящие ниже общепризнанного «среднего уровня», – уличную речь с ее неправильностями:

– Смотри, глаза полезли

И пена из ушей.

– Да что же с ей такое?

Иль умер кто у ей?

(«Хомо Мусагет (Зимние музы)», «Пифия», 1994)

– или «детский» язык:

Никчемушный, непригодный,

Жалкий бес!

Сам виноват – в бутылку

Ты зачем полез?

(«Теофил» – в книге «Труды и дни Лавинии, монахини Ордена Обрезания сердца», 1984, отдельное издание – 1987)

Юдифь летает синей белкой,

И орехи грызет и твердит – Олоферн, Олоферн.

А Ной смолит большую бочку и напевает

(Ведь ты возьмешь меня туда,

Когда поднимется вода?)

(«Книга на окне», 1982)

Если в первом случае драматургически построенная ситуация (и, как следствие, явная нетождественность говорящего автору) оправдывает стилистическое смешение, то в других процитированных нами текстах эта нетождественность никак не мотивирована. Между прочим, у Шварц есть целая книга стихотворений, написанных «от чужого лица» («Mundus Imaginalis», 1996). Но, скажем, в «Кинфии» (вошедшей в эту книгу) декорации Рима времен Августа воспроизведены добросовестно, без речевого остранения или смешения реалий. Характернее для Шварц ситуации, когда нетождественность Автора и субъекта высказывания не задана изначально, а раскрывается языковыми средствами. При этом расстояние между ними подвижно (так же как в стихах Стратановского) и изменение этого расстояния маркируется именно речевыми сдвигами, выпадением слов из своих регистров, натяжениями и разрывами искусственно созданных перегородок (позволим себе шокирующий образ в духе самой Шварц) – языковой грыжей.

Этой дистанции между авторским «я» и говорящим «не-я» нет (или почти нет) во многих лирических стихах (особенно последних лет). С другой стороны, на ней всецело построены такие стихи, как «Заплачка консервативно настроенного лунатика» (1990):

О какой бы позорной мне пред вами не слыти,

Но хочу я в Империи жити.

О Родина милая, Родина драгая,

Ножичком тебя порезали, ты дрожишь, нагая.

……………………………………………..

……………………………………………..

Я боюсь, что советская наша Луна

Отделиться захочет – другими увлечена

И съежится вся потемневшая наша страна.

Первые строки – редкий у Шварц пример пародийной стилизации одической речи. Он отсылает к русскому XVIII веку – тому полуанекдотическому, упрощенному, синтезированному XVIII веку, который неоднократно возникает в творчестве Шварц – в юношеском рассказе «О точке зрения» (1966, в книге «Определение в дурную погоду», 1997), в многочисленных стихотворениях («Старость княгини Дашковой», 1967; «В отставке», 1979; «Павел. Свидание венценосных родителей», 1986; «Ночной бой», 1997; «Забавы», 2000). Это – наивная и гротескная сторона имперского мифа, ода пиита Тредиаковского, и все это, как и анекдотизм центральной метафоры, настраивает читателя на ернический лад. Разворачиваясь, метафора приобретает все более пародийный характер («На лунянках женились тогда россияне…», «А теперь на таможне они будут брать за одно посмотренье»). Уж конечно, «консервативно настроенный лунатик» забавен – и не тождественен автору; но, дочитав стихотворение (особенно в контексте цикла «Геополитический трилистник»), внезапно понимаешь, что расстояние между ними условно и подвижно. «Лунатик» – не просто пародийный персонаж, выставленный на посмешище (Шварц – не Пригов!), а его невозможные с точки зрения либерала ламентации – лишь провокативное обострение чувств самого поэта.

Что же делать лунатикам русским тогда, вам и мне?

Вспоминая Россию, вспоминать о Луне.

Честно скажу: я выбрал «политические» стихи (у Шварц – очень