Игроки и игралища - Валерий Игоревич Шубинский

Город этот близко к царству мертвых —

Оттого здесь почва так духовна…

(«Второе путешествие лисы на Северо-Запад», 1983)

Но петербургский ужас и надрыв обязательно оборачивается чем-то очень конкретным, бытовым и забавным: нос майора Ковалева, служащий по ученой части, гуляющий по Невскому в форменном мундире. В сущности, весь Петербург – вертеп: несусветные чудеса отображаются здесь в малом и простом, и это очень страшно и очень смешно. Здесь сказывается, может быть, свойственная городу клаустрофилия: с одной стороны – огромные пространства Русской равнины, с другой – пространство моря. Петербург, прячась от их безмерности, хочет спрятаться в ракушку, тоскует по несуществующим окружным стенам. Он и открыт миру, и скрыт от него. Он рационален и безумен. Он возник мгновенно, как будто из земли – и строился по твердому плану. Он высечен из камня – и хрупок. Он пронизан стихией воды и стихией огня – и триста лет безуспешно борется с обоими. С человеком в этом городе может приключиться что угодно. «Он – Запад, брошенный в Восток, и окружен, и одинок…» («Черная Пасха», 1974).

Поэтому Елена Шварц – самый петербургский поэт. Как ни странно, это почти исчерпывающая характеристика.

В лучащихся адах[54]

Введение в поэтику Александра Миронова

Закончился путь большого поэта, продолжавшийся сорок пять лет – почти полвека. Внутри этого долгого срока каждое десятилетие оказывается по-своему значимым – и в те годы, когда он оказывался в центре внимания определенного круга, и тогда, когда «выпадал» из литературного процесса, каков бы тот ни был.

Есть поэты, словно разрастающиеся вширь из некоего стержня, уже содержащего в себе весь их генетический код. Такова была Елена Шварц. Таковы в XIX веке были Тютчев и Фет. Путь Александра Миронова совершенно иной: у него были сущностные изменения.

Но это не изменения до неузнаваемости, не превращение автора «Столбцов» в автора «Некрасивой девочки». Миронов-хеленукт непохож на Миронова 1970–1980-х, времен расцвета «второй культуры», тем более – на того поэта, которым стал он в 1990-х, после нескольких лет почти полного молчания. Но даже между Мироновым 1990-х и автором книги «Без огня» (2009) есть важное различие. И все же в конечном итоге голос узнаваем. Миры семнадцатилетнего и шестидесятилетнего поэта связаны.

Попытаемся проследить эту связь.

* * *

Группа Хеленуктов, кристаллизовавшаяся в 1966 году из разношерстной компании «круга Малой Садовой», сегодня воспринимается как начало постобэриутской линии новейшей русской литературы, и, естественно, это связывается для нас с открытием в 1964 году друскинского архива: в числе молодых исследователей, допущенных к рукописям Хармса и Введенского, был основатель и неформальный лидер Хеленуктов, Владимир Эрль. Однако сам же Эрль утверждает в своих воспоминаниях, что «…Хеленукты, к сожалению, с опозданием смогли ознакомиться с произведениями Хармса и Введенского; доступными к 1966 году стали только „Стихотворения и поэмы“ Заболоцкого, вышедшие в большой серии „Библиотеки поэта“. Хеленукты, так сказать, во многом „изобретали велосипед“, идя более или менее от тех же истоков, что и чинари (обэриуты). С другой стороны, Хеленукты – в отличие от чинарей – были более ориентированы на англо- и немецкоязычный авангард („новую венскую школу“, „лирику модерн“, театр абсурда и т. д.)»[55].

Последнюю фразу, думается, стоит воспринимать с большой долей скепсиса: не следует переоценивать как степень доступности в 1960-е годы современной западной литературы, особенно в ее радикальных проявлениях, так и адекватность восприятия молодыми писателями того, что все же до них долетало (список Эрля включает явления не только сущностно различные, но и очень разновременные – к тому же «новая венская школа» есть понятие, насколько я знаю, скорее музыкальное, а театр абсурда в большей степени достояние франкоязычной литературы). Но изобретение велосипеда, то есть достраивание (очень точное) культурной традиции – общая практика 1960-х. Хлебников (чье наследие и было, несомненно, упомянутым общим истоком, наряду с Козьмой Прутковым и стоящей за ним культурой дворянской «чепухи»), полный корпус раннего Заболоцкого, детский Хармс и несколько случайных текстов из взрослого, ходивших в самиздате даже в сталинские годы, наконец, устные воспоминания о стилистике бытового поведения обэриутов – этого было достаточно для восприятия импульсов. Так что мы вполне вправе верить своим глазам и ушам, указывающим на непосредственную связь между обэриутским наследием и практикой Хеленуктов (и соприкасавшихся с ними поэтов, в том числе Леонида Аронзона и Анри Волохонского).

Но если так – что именно из этого наследия было усвоено именно Мироновым? Алогизм, синтаксическая «бессмыслица»? Да, несомненно, в том числе – в этот период – и алогизм нарочитый («всему вороною причина»). Отчуждение, остранение субъекта речи, игра с получужим языком? Нет. Хозяин голоса в эти годы так же тождествен автору, как и позднее, интонация так же серьезна. Общее ощущение сдвинутости мира, его непропорциональности, асимметрии, неравенства себе?

Да, пожалуй. Поскольку поэтический мир молодого Миронова находился в довольно тесном соприкосновении с миром одного из крупнейших русских поэтов второй половины XX века, Леонида Аронзона, неминуемо их сопоставление.

Ольга Мартынова пишет: «Леонид Аронзон, „житель рая“, спускался иногда в ад – за сигаретами, хлебом и газетой. Александр Миронов жил в аду, иногда совершая вылазки в рай, чтобы записать свои стихи»[56]. К этому можно добавить: рай Аронзона был невыносим для человека, полон такого блаженства и такого покоя, что – «чтоб застрелиться здесь, не надо ни черта, ни тяготы в душе, ни пороха в нагане». Ад молодого Миронова (такой же прозрачный, проветренный, как аронзоновский) был еще выносим: взволнованный ад юности. У Аронзона райская флора и фауна – бабочки и заснеженные кусты-храмы (именно так – летняя бабочка и зимний куст в одном нескончаемом времени); у Миронова «ворона хлопает крылами, качая дерево сухое», на ветру, в тревоге, в ожидании топора и выстрела. Рай Аронзона населяют духи-денди, влетающие «друг другу в приоткрытый рот». Ад Миронова – «усопшие майоры», бредущие по крышам в ночи, заведенной государством. У Аронзона никакого государства и вовсе нет – едва ли он спускался в киоск за газетой.

Не менее интересна перекличка со сверстниками – на сей раз заочная. Сергей Стратановский и Миронов до середины 1970-х годов принадлежали к разным поэтическим кругам и едва ли знали творчество друг друга. Но – вот Стратановский («Геростраты», 1971):

Беги, как некогда Евгений

От бронзы скачущей по мусорной земле

Туда, где в слякоти и мгле

Лежит мочащаяся база,

Пустые овощи для города храня,

И как любовного экстаза,

Ждет геростратова огня.

А вот Миронов (1965):

Нечетно раз бежит Евгений

младенцев новых наводнений,

бежит туда, безумный муж,