Игроки и игралища - Валерий Игоревич Шубинский

Стихотворение – при всех тончайших подрагиваньях ритма – написано (и должно читаться вслух, что почти невозможно) на одном спиральном/спирающемся дыхании. На дне же воронки (или на вершине, ибо падение неотличимо от подъема) – «Сад Невозможной Встречи», раеад, где Спаситель «весь изувечен и напомажен».

«Концерт для Психеи-sphinx» написан под впечатлением от поэзии Елены Шварц (лично они, как это ни странно для тогдашнего «неофициального» Ленинграда, к тому времени знакомы не были) – и именно с этого началась дружба двух поэтов, продолжавшаяся до самого конца (стихотворение на смерть Шварц было последним, написанным Мироновым). Но скорее это – лирический автопортрет:

Она познала не из книг,

Что тайна смерти там, где похоть

Сбирается в отверстый миг

И вмиг кончается Эпохой.

Из разложившихся останков

Потом наделает духов,

Дабы времен на полустанках

Пленять военных женихов

И, провожая снова в бой,

Дарить их шанкром и собой.

Похоть и смерть – не только звенья бесконечной цепочки, переходящие друг в друга, они по существу тождественны, как тождественны невольное наслаждение и боль. И именно в сердце и в теле поэта-андрогина осуществляется этот взаимопереход[58].

* * *

Период между 1983-м и 1990-ми для Миронова – явное время творческого кризиса (так же как для Стратановского). Немногочисленные стихи этого времени (скажем, цикл «Кинематограф») резко отличаются от прежних: уже нет ни мощных смертельных энергий, ни отчаянной борьбы с ними. Почти исключительно верлибр (ни прежде, ни позднее для Миронова нехарактерный); явная и прямая социальность; отстраненная фиксация примет реальности. В эти годы Миронов пытается быть «европейцем» – стремление, явно противоречащее природе его дара. Но все же одна важная новая черта появляется: сдавленная злость, язвительность. В 1990-е эта черта становится одной из определяющих.

Мы видим поэта в совершенно новом мире, в новом, третьем аду – уже не радужном, а раскрашенном несколькими яркими, бьющими в глаза красками:

Черные мчат нас куда-то вбок,

Красные – чуть-чуть обратно.

Жуть разбивается о порог,

Плавают разноцветные пятна.

(«Новое средневековье»)

Не марево взаимопоглощающихся энергий, а резкие, сбивающие с ног вихри. Не порочные ангелы-андрогины, пришедшие из полузабытых, полуприснившихся книг, – а какие-то босховские черти:

В черном кубе шар, изнутри цветной,

а в ядре – пожар, а в пожаре – куб

Кубострастный бог, фюрер заводной

точит клитор свой, как суккуб-инкуб.

(«Долго жить – долго мучиться…»)

Культурные цитации, зыбкие аллюзии, псевдоборхесианство – все это исчезает. Исчезают символы. Стихи наполняются «современными» словами, звучащими отчужденно и дико: не Дева, Жница, Арлекин, а – пахан, бомжи, омоновец, не Кесарь, а – Ельцин, Лебедь, Гайдар, точнее телевизионные призраки с именами этих политиков.

Такая тесная связь с внешней реальностью тем более неожиданна, что именно 1990-е годы были пиком мироновского аутсайдерства. Он не публиковал новых стихотворений, и стоило огромного труда уговорить его выступить публично. (О степени «выпадения» свидетельствует следующий факт: когда в начале 2000-х был устроен некий опрос относительно «десяти лучших современных поэтов», лишь один из более чем ста экспертов назвал имя Миронова, и это была Елена Шварц.) Тем не менее в стихи свои он именно в эти годы впускает шумы времени, и не самые благородные из них.

И поразительно, как меняется сам голос поэта. Вместо завлекающей музыкальности – разговорная интонация («…ужас беспомощного говоренья»). Вместо прежней мучительной открытости стихиям – жесткое, презрительное, насмешливое, почти залихватское отругиванье от их узкого удара. Какая-то сумасшедшая афористичность:

Хотел бы я жрать бесплодных и страшных самок,

построить себе родовой и вонючий замок,

клыки наточить, воспитать детей.

Вверху как внизу: как ближние светятся в ближних,

так нижние светятся в верхних, а верхние – в нижних,

и все на весу – без сетей!

(«Тело почти чужое – какой-то скрипач на крыше…»)

Не то чтобы раньше этого у Миронова совсем не было – время от времени у него появлялись такие стихотворения, как «The voice of America» (1981) с его резко-эпиграмматическим финалом, но до конца 1980-х эта линия была у него боковой, мало заметной.

В нулевых годах она снова исчезает. Мир, возникающий на страницах книги «Без огня», плосок и сумрачен. Это четвертый ад, ад безнадежности, не приносящей успокоения, но дающей бесполезную силу:

Я как вор ныряю в норы,

Словно лис, укравший кур —

Мне законы и позоры

Там, как дыр и убещур.

Но и там в норе, однако,

Светят черви Зодиака.

Всё червиво, так червиво:

Молния легла на жниво,

Всё хотела, но сожгла…

(«Дар утрачен, я потерян…»)

И еще страшнее:

Бессловесье.

Господи, Боже мой, здесь я,

Господи, в этом словесном затоне,

В этом селе, в этом коробе, в этом поместье,

Сам, как козел твой на черной червивой иконе

Слева и справа.

(«Бессловесье…»)

То, что вовлекало в череду вожделения и мучения, рассыпалось, распалось. Излучение теперь идет не извне, а только изнутри сознания: бесполезная сила, переходящая в холодный огонь. Он одновременно черный, адский («козел на черной иконе») – и ослепляющий белизной.

Все продано, все проклято.

С берестяной таблички

Какую руну нам прочесть.

Скворцы и живчики,

Синильные синички,

Опомнитесь!

Бог есть.

(«Все продано, все проклято…»)

Мандельштам писал в «Четвертой прозе», что теперь ему в поэзии любо только «дикое мясо, сумасшедший нарост». Он-то обострял или лукавил, а Миронов в последнее десятилетие жизни в самом деле оставляет от своей поэтики только это «дикое мясо», обрамленное информационными шумами, потоком сознания, и уже не пытается сделать из этого хаоса «хорошие стихи» в обычном смысле слова (тем не менее такие стихи пишутся – но как бы против воли). В своей бескомпромиссности поэт ничего из написанного не хочет «закруглить», ничему не хочет придать благополучную формальную структуру. Он отказывается уже и от «остроты» 1990-х, как бы в издевку подменяя подразумеваемую эпиграмматическую концовку бессмысленным напевом:

Это город Петроград,

Исторический окурок?

Или город Петербург,

Город урок или турок?

Может, город Ленинград,

Где родился я, придурок,

Там, где мама умерла,

Мой сурок всегда со мной.

Мой сурок еще со