Игроки и игралища - Валерий Игоревич Шубинский

шуточками Иртеньевых и Кибировых и полным глубины и трагизма метафизическим юмором Донна и Элиота, обэриутов и Бродского. Соответственно и язык многих его стихов – не сниженный, не бытовой, но и не архаизированный, не стилизованный: это кажущаяся ныне несколько аморфной и условной базовая лексика «высокой поэзии», очищенная от примет конкретной эпохи и школы. Кажущаяся… – написал я, но в том-то и дело, что при чтении раннего Жданова такого ощущения не возникает. Его возвышенно-серьезное отношение к первым и главным смыслам слов передается читателю. И напротив, когда он, следуя моде и соперничая с товарищами по группе метареалистов, Еременко и Парщиковым, начинал говорить о метафизических материях «современным», технократическим языком, получалось куда слабее:

…Он зажигает буровую фару,

коронки рвут рельефную фанеру.

Подкрашен воздух. Скважины простерты

от клеток до бесцветного пласта

высоковольтных хромосом Христа…

В сущности, Жданов – поэт, сознательно ориентированный на мейнстрим, на главную линию отечественной и мировой культуры, в отличие от некоторых из своих сверстников, сделавших предметом эстетического осмысления неосуществленные возможности, парадоксы, маргинальные течения, события, мысли. Но выстраиваемый по его стихам образ этой главной линии своеобычен. Православие и вообще церковное христианство здесь присутствует лишь как источник обрядности. Дохристианское наследие также кажется мертвым:

…Нам не вернуть языческих времен,

спят идолы, измазанные кровью.

И если бродят среди нас они с любовью,

то это идолы отечества ворон.

Есть лишь абстрактная «вера», и есть индивидуальная мифология, персонажи которой (например, Иуда) явно не во всем тождественны своим библейским и общемифологическим тезкам. Нет почти ничего исторического, социального, почти нет конкретных культурных артефактов. Есть природа, постоянно переходящая в рукотворный, очеловеченный мир, обменивающаяся с ним кровью и признаками. Метафоры, метаметафоры, метонимии и прочие тропы лишь словесно выражают эту текучесть реальности. Время здесь, по существу, не идет, а вымышленное и условное настоящее, не успев стать прошлым, делается мифом:

Пришел поэт и рассказал: «В одном северном королевстве, где два моря встречаются на песчаной косе и справляют танец целующихся волн, одиноко возвышается церковь с корабликом под потолком. Она стоит на песке, под которым погребена более древняя церковь. Ее занесло штормами, приливами, и люди не стали ее откапывать. И так потому случилось, что сменилась какая-то вера или что-то сменилось в вере, но до сих пор из-под этих песков временами доносится звон».

Другой поэт рассказал, что когда-то в украинской степи жила-была барыня с единственной дочерью, и суждено было той влюбиться в местного мельника, и не отдала ее барыня замуж, а мельника прогнала со двора. И утопилась несчастная в старом пруду. Позабылись и барыня с дочкой, и пруд закопали, а на этом месте посадили сад. И вот по прошествии сроков случился такой урожай, что все до единого дерева обломились ветка за веткой под корень, и место с тех пор в запустении…

Это мир снов, и снов очень рафинированных, очищенных от всего темного, грубого, слишком страстного и болезненного. Отсюда и те традиции, которым следует поэт. Мандельштам – не самый поздний, могучий, бесстрашный, юродивый, но и не автор тяжеловесно-вещественного «Камня», а среднего периода («Tristia» и первые годы после): от «Возьми на радость из моих ладоней…» до «Жизнь упала как зарница…» (очень близкое Жданову по интонации стихотворение). Парадоксально соседствующий с Мандельштамом Есенин, но без «Москвы кабацкой» и, с другой стороны, без густых диалектизмов ранней поры – сведенный к мягкой элегике, имажинистской образности и к абрисам коней, пасущихся на немного литературном ночном лугу.

Это окультуренный мир, но не стилизованный. Жданов ни в коем случае не стилизатор. Игра с чужим языком вызывает у него раздражение, как и упоение внешним, фактурным великолепием.

Чтобы то, что образует форму – некая парча – могло быть наброшено на нечто (вечность, дух?) и тем самым смогло быть явленным как красота, как мир – нужно, чтобы это нечто существовало.

Это – наша цельность, условие гармонии против нашей разорванности и т. п. Поэтому искусство, творящее образ «парчи», либо проигрывает, либо впадает в иронию. И нужно в обретении гармонии ее прообраза, идеала идти от преодоления этой «парчи». В наше время она – гноище, язвище… Значит, остается прорвать ее, и если за ней бездна – пройти бездну, иного не остается. Если же не рвать ее, то неизбежно умный скатится в иронию (глупый будет чирикать, как ни в чем не бывало).

Но сам поэт никогда «парчи» не рвет: просто в лучших его стихах это – не парча, а искрящаяся, дорогая, но прозрачная ткань. И именно эта «прозрачность» является условием существования поэзии. При этом условии экстенсивная широта мира не так уж и важна. По крайней мере, менее важна, чем высота ноты, глубина дыхания, точность структуры. С первым и вторым у Жданова все в порядке, с третьим – не всегда. Именно в лучший период, в 1970-е годы, у него попадается немало внутренне несбалансированных, рассыпающихся стихотворений (хотя нет ни одного мертвого и безуханного). Но если структура выстраивается правильно – временами получается настоящий шедевр.

Мелкий дождь идет на нет,

окна смотрят сонно.

Вот и выключили свет

в красной ветке клена.

И внутри ее темно

и, наверно, сыро,

и глядит она в окно,

словно в полость мира.

И глядит она туда,

век не поднимая, —

в отблеск Страшного суда,

в отголосок рая.

В доме шумно и тепло,

жизнь течет простая.

Но трещит по швам стекло,

в ночь перерастая.

Это музыка в бреду

растеряла звуки.

Но кому нести беду,

простирая руки?

И кому искать ответ

и шептать при громе?

Вот и все. Погашен свет.

Стало тихо в доме.

Это стихотворение может служить настоящей визитной карточкой Жданова. Здесь он весь, во всем своем визионерстве, своей элегичности, своей беззащитной серьезности и простоте. Таких стихотворений еще несколько – «Баллада» (которую он в новой книге зачем-то решил «подправить» – и подпортил), «Зима», «Портрет отца», «Ода ветру», «Контрапункт». Реже это вещи, написанные белым стихом (обращения к верлибру у Жданова крайне редки) или «длинными», многостопными размерами. Но и здесь попадаются удивительные удачи; паруса тяжелого корабля вздуваются от мощного внутреннего ветра – и корабль плывет, как, например, в «Крещении»:

…Торопятся часы и падают со стуком.

Перевернуть бы дом – да не нащупать дна.

Меня