Игроки и игралища - Валерий Игоревич Шубинский

Все смешалось – Чернышевского дворец

хрустальный

И сталинский дом.

И ты тоже будешь там, за горизонтом,

Куда не достигают мои слова,

Но туда тянется отрубленная моя голова.

Нет, конечно, никакое это не коллективное бессознательное. Это просто путь одного поэта, тоже, оказывается способный привести и приводящий к победе – победе над временем. Изнутри в данном случае. И о безумии говорить не хочется, чтобы никто не счел этот монументальный и изысканный словесный «лубок» вариантом «арт брют». Нет, это явление сознательного, главного, здорового искусства.

Тем более что Филиппов мог писать иначе – и иногда писал. Замкнутые, антологические стихи. Такие, как изумительная «Бабочка»:

Гляжу на небо. Распускаются глаза сами,

Словно два георгина.

Может, виною тому движение тучи,

Что толкает глазное яблоко к переносице,

Где сидит бабочка.

Не спугнуть бы ее, не спугнуть бы небо.

Другое дело, что такая концентрация наполненных эсхатологическим напряжением текстов (сотни – за два года!) и для вполне здорового сознания могла бы оказаться непосильной. Может быть, в момент создания это казалось автотерапией. Но это лекарство опасное. Впрочем, тут-то от выбора стихотворца зависит немного: кого подхватила волна, тот уже не всегда может ей сопротивляться.

Так или иначе, болезнь победила. Теперь можно и о ней. Только о том, что последние фотографии Филиппова немного похожи на портрет старого Батюшкова с незабудкой в петлице, только без той напряженной гримасы, которая у Батюшкова перекосила рот. А молодой он похож немного на «настоящего», молодого Батюшкова – но еще красивее. При всем том, что современный российский психиатрический интернат, наверное, ад в сравнении с вологодским барским домом («…да крик товарищей моих, да брань смотрителей ночных…»), судьба была, может быть, милостивей к Филиппову, чем к Батюшкову: он помнил себя, узнавал друзей, разговаривал с ними… Даже поэзия все-таки возвращалась к нему – кажется, изредка, короткими волнами. В этих обрывочных строках есть своя сила; словесный слух и стихийное чувство формы и тут не покидали его (как, впрочем, не покидали они и Батюшкова в его написанных в безумии стихах):

Алена

Стрела калена

Говорит мне

Что я драный

Помойный кот

Дай же мне свой алый рот

Но все-таки «настоящий» Филиппов остался там, в том «междувременьи», на самом краю советской жизни, в том городе, с его редкими автомобилями, маленьким двойным кофе, стеклянными стаканами в автоматах газированной воды, грузинским вином «Ркацители», болгарскими сигаретами «Опал» и папиросной бумагой пятого экземпляра перепечатанной на машинке «Лолиты». Точнее, какой-то осколок, отблеск того города остался отражен и подарен вечности его стихами.

Есть люди, равнодушные к феномену смерти, не думающие о ней, не чувствующие ее. Им кажется, что смерть – просто прекращение деятельности. Хороший человек прекращает совершать хорошие поступки. Плохой плохие. Поэт перестает писать стихи. В этом смысле со смертью Филиппова, в последние годы, кажется, уже не писавшего, ничего не переменилось.

Но на самом-то деле смерть – это выход из времени. То есть отождествление с собой в любой из дней твоей жизни. И это значит, что к нам, в наш мир вернулся Василий Филиппов 1984, 1985, 1986 года.

С рождением поэта!

IV

В движении[66]

О поэзии Олега Юрьева

Книгу Олега Юрьева «Избранные стихи и хоры» (2004) московское издательство «Новое литературное обозрение» выпустило в серии «Поэзия русской диаспоры». Его роман «Полуостров Жидятин» (2000) вышел в московско-иерусалимском издательстве «Гешарим» в серии «Литература Израиля и диаспоры». В данном случае, конечно, имеется в виду диаспора уже еврейская. В самом факте принадлежности сразу к двум диаспорам нет в наши дни ничего экзотического – да хоть к трем! Но в случае Юрьева в этом видится нечто символическое. Возможно, это его судьба – находиться в рассеянии, в рассеянном свете, в чужеродном, сомнительном, лишенном свойств пространстве, оказываться всегда «не в фокусе». Во всяком случае, для взгляда оценщиков литературного ломбарда и каталогистов Уважаемого Шкафа. Это я не к тому, что Юрьева мало знают, мало хвалят и т. д., – для сложного в духовном и фактурном отношении автора он достаточно известен, круг его поклонников постепенно расширяется и, смею надеяться, будет и дальше расширяться. Но адекватно описать его творчество тем языком (или теми языками), которым (которыми) владеет современная критика, не удается. Прозу Юрьева («Прогулки при полой луне» (1993), «Франкфуртский бык» (1996), упомянутый «Полуостров Жидятин» и последняя по времени книга «Новый Голем, или Война стариков и детей» (2004)), как и пьесы («Мириам», «Маленький погром в станционном буфете» и др.), которые он писал до 1989 года, можно объединить с очень немногим в литературе последних десятилетий…

Со стихами, казалось бы, дело обстоит иначе: здесь Олег Юрьев не одинок. Как будто бы существует плеяда, школа, круг – назови как хочешь… Но как только этот круг начинают определять – он оказывается столь же зыбким и так же трудно поддается описанию. Вот, например, цитата из издательской аннотации к книге Юрьева:

Сознательная затрудненность стиховой речи Юрьева – знак принадлежности к широкому и разнообразному поэтическому движению, для которого принципиально важно наследование традиции во всей ее полноте – от Ломоносова и Державина до Мандельштама и Вагинова. Круг ровесников и некоторых старших коллег Юрьева, исповедующих эти ценности, с 1991 года объединен альманахом «Камера хранения» (у руля его Юрьев стоял вместе с Д. Заксом), а затем – одноименным интернет-проектом.

О ком идет речь? О четырех молодых поэтах, выпустивших в 1989-м (а не 1991-м) свои первые книги под общей обложкой и общим названием? Но это не «широкий круг». О нескольких десятках авторов выходившего под тем же названием альманаха и возникшего в 2002 году сайта «Новая Камера хранения» (среди которых, кстати, сейчас едва ли не больше «младших коллег» Юрьева, чем «старших»)? Но они по большей части незнакомы друг с другом и «движением» никак не являются.

В той же аннотации Юрьев отнесен к «поздним петербуржцам», хотя в антологии с таким названием, вышедшей в 1993 году, ни он, ни другие авторы «Камеры хранения» представлены не были. И все же – если что-то может служить ключом к поэзии Юрьева, то именно его город, который он физически покинул четырнадцать лет назад и которому он до сих пор внутренне принадлежит. Но