Игроки и игралища - Валерий Игоревич Шубинский

они появились) и – тиражи самиздатских журналов и книг должны были бы быть раз в десять поболее: не от десяти до пятидесяти экземпляров, а от ста до пятисот. В этом случае появилась бы и настоящая критика, отсутствие которой было третьим изъяном. Но так и не изжитая в глубине души глуповатая мечта о публикациях массовым тиражом за казенный счет, о массовом читательском успехе превращала почти нормальную жизнь, созданную волей и смелостью нескольких человек, в немного смягченный ад.

В результате эпоха не догадалась о своей значительности. Людям казалось, что они топчутся на крохотном клочке земли, в темном углу времен. Помимо прочего, все портила унаследованная от 1960-х мания повальной гениальности: делалась слишком большая ставка, и если она сразу же не оправдывалась (как в случае Шварц, к примеру), игра казалась проигранной. Я думаю, что выбор эмиграции, и в первую очередь выбор способа существования в эмиграции, для некоторых (во всяком случае, для Генделева) был связан с ложным ощущением неудачи.

Ложным в целом и ложным в частном случае – потому что Михаил Генделев, судя по тем нескольким стихотворениям, которые я знаю, к моменту отъезда из СССР успел интересно о себе как о поэте заявить.

Будет дело в Сенате: в одной из парадных задушен

гость, случайно зашедший на маленький спичечный вскрик…

Точнее, не о себе: все-таки это был один из вариантов общей тогдашней п-бургской (чтобы не говорить ни «Петербург», ни «Ленинград», ни «Питер», воспользуемся любимым сокращением В. Ф. Ходасевича) поэтики; но о своей способности в рамках этой поэтики слышать и передавать высокие энергии, источником и восприемником которых опять же был город.

Так что эмиграция была еще и (возможно) способом бегства от общей поэтики. И понятно, почему именно в Израиль (альтернативой тогда была Америка – по израильской визе, через Вену). Воспитанники П-бурга инстинктивно стремились в другое место, у которого есть собственная мистическая энергетика – на всякий случай: они ведь не привыкли жить и писать без подпитки извне. Тогда никто не догадывался, что так уж легко поймать русскими стихами иерусалимскую силовую волну не удастся.

3

В первой израильской книге Генделева, «Послания к лемурам» (1982), видны судорожные попытки ухватить эту «волну» нового места. Но стихи не становятся израильскими, они остаются п-бургскими. Чужой материал смотрится колониальной экзотикой, он не меняет фактуры. Расшивая стих, распахивая его, чтобы впитать как можно больше новых вещей, поэт теряет и ту энергию, которая в нем еще остается. В результате – рядовые стихи из журнала «Обводный канал»:

Увы!

я забыл арамейский словарь

мы так рано проснулись напрасно —

поверь —

и цветы голубых левантийских кровей —

не для белых церквей

Назарета…

Несколько обобщая и упрощая, можно сказать, что в Ленинграде в 1960-х, 1970-х и начале 1980-х отход от «высказывающей» поэтики шел по двум линиям: усложнение субъекта высказывания (Бродский, по-другому Аронзон, Стратановский, Шварц, еще по-другому Миронов) и взлом структуры выказывания (Соснора, по-другому Еремин, совсем по-другому Кривулин). У Генделева было того и другого понемножку, в итоге же оставалась чистая речевая фактура, которой автор то и дело пытался «дать пинка» резким интонационным жестом, вскриком. В большинстве случаев это не получалось (я говорю сейчас о стихах 1977–1981 годов, только о них).

И, разумеется, понятно, что все разговоры о «русскоязычной израильской литературе» были наивной защитной реакцией при осознании собственной неудачи (на сей раз совершенно подлинной). Не знаю, узнал ли об этой отдельной литературе основной (ивритоязычный) израильский читатель и писатель, но это неважно, потому что литературы этой все равно не было. Если говорить о поэзии – стопроцентно не было. При наличии множества замечательных русских поэтов, живших или живущих в Израиле, – от Анри Волохонского до Анны Горенко и от Арье Ротмана до Леонида Шваба. Большинство, кстати, п-буржцы по месту рождения или по культурной тяге. Но все это русская литературная диаспора; в иных случаях это также еврейская литература – но не израильская в полном смысле слова.

Почему до сих пор все попытки создать на русском языке словесность, отдельную от русской, оказывались неудачными – вопрос отдельный и долгий. Но в любом случае такую литературу не могут создать люди, у которых уши продуты Блоком, а в затылке жужжит Мандельштам. Генделев никогда не мог уйти от русской языковой и просодической памяти, а быть русским поэтом означает именно это, только это и ничего больше.

И тот прорыв, который совершился в его стихах около 1982 года, лишний раз это подтвердил. Прорыв был связан с войной.

«Лекарь полковой» разрешил себе воинственность, мужественность, которые прежде были для него табуированы культурой. Николаем Гумилевым в П-бурге к концу 1970-х уже зачитывались продвинутые инженеры, но не настоящие интеллектуалы; «поэзия войны» ушла в низовую культуру, в песни Высоцкого. Дело даже не в том, что Генделев оказался в стране, где постоянная готовность к обороне от вполне реальных и опасных врагов была нормальным состоянием общества и участвовать в этой готовности было совсем не «западло» для интеллигента. Уже в «Посланиях к лемурам» видно восприятие израильской реальности как экзотического п-бургского сна. С началом войны сон становится опасным и потому захватывающим. Включаются культурные механизмы, тоже чисто русские по своему происхождению, но в России заблокированные (секрет здесь в том, что и Гумилев[64] на самом деле никакой не «поэт войны» и не экзотик, а поэт-сновидец – но это понимает тот, кто сам как следует в сон провалился):

А нам читали: прорвались

они за Иордан

а сколько их а кто они

а кто же их видал?

огни горели на дымы

как должные сгорать

а мы а несравненны мы

в искусстве умирать

в котором нам еще вчера

победа отдана

играй военная игра

игорная война

Это «Ночные маневры под Бейт Джурин», а есть еще замечательная «Ода на взятие Тира и Сидона»:

в согласии с устройством мира

и мы и эти состоим

из фосфора души и меда

железа и одной свободы

какой недосыта двоим

Здесь уже не гумилевский полковой рожок, а державинская труба. Вечный бой на глазах Б-га и космоса, влюбленная ненависть людей и вещей, в которой только и осуществимо самоутверждение и – одновременно – братство. На уровне же стиля был выход из того обобщенного «квазимандельштама», который в случае Генделева все равно уже не работал,