Игроки и игралища - Валерий Игоревич Шубинский

Черное виделось чтобы,

Надобно, слышь,

Голоса вздутые щеки

Низко любить…

«Темнота», недопроявленность этих и им подобных строк объясняется не неумением, конечно. Юрьев сознательно жертвует четкостью поверхностного рисунка ради погружения на все более глубокий уровень. Он останавливается лишь тогда, когда ему нечего сказать, когда смыслы слов и образов начинают расплываться и двоиться. Так же как Анненский – еще один близкий ему поэт. Может быть, в известный период – самый близкий.

Чем дальше, однако, тем меньше таких зыбких образов. («С годами почерк твердеет» – это сказано в предисловии; и это правда.) В 1990-е годы они вообще исчезают. Даже когда образная канва прочерчена пунктирно, есть ощущение: автор знает, что было или может быть на месте пробелов. Волнение от соприкосновения с несказанным, в ранних стихах открытое, прячется в слова, в их внутреннюю дрожь. Зрение вовсе не «уходит в сердце», как предвещал сам поэт еще несколько лет назад, – наоборот, оно приобретает большую, чем прежде, остроту. Мир для него стереоскопичен – поверхностные и внутренние слои видны одновременно и одинаково отчетливо.

Пустили йодный газ магнольные кусты.

Взлетели сцепленные в щиколотках тени.

Взмахнули десять раз небесные косцы

И дождь упал на все свои колени.

Юрьев – в зрелый период – не скрывает своего мастерства; иногда он не прочь подчеркнуто продемонстрировать его (особенно в описательных стихотворениях – таких, как «Осень во Франкфурте»). Характерны даже рифмы в стихах этого периода – глубокие, звучные, иногда даже каламбурные, так не похожие, скажем, на аскетическую рифмовку Елены Шварц.

В языке поэта тоже многое меняется. Исчезают «неправильные» морфемы общеупотребительных слов; от неологизмов Юрьев не отказывается («съемные дрожала» дождя) – но чаще ограничивается словами, присутствующими в «живом великорусском языке». Однако соединение и осмысление этих слов оказывается очень необычным.

Всю ночь гудели кирочные ботала

Немецкой шлакоблочной слободы…

«Кирочной», на взгляд петербуржца, может быть прежде всего улица. Улица, где (вспоминаешь не сразу) находится кирха, лютеранская церковь Святой Анны. «Кирочный» – относящийся к кирхе. Одно из значений слова «ботало» – «деревянный звонок или род колокольчика», который «привешивается к шее всякого скота» (Даль). «Кирочные ботала» – несколько уничиженные церковные колокола. «Немецкая слобода» – это не Кукуй, где сожгли лжепророка Квиринуса Кульмана, куда ездил пьянствовать и развратничать молодой Петр, а пригород современного германского города. Его терминологически точно можно назвать слободой, как славянолюбивый Хлебников звал американского президента – посадником. И слобода эта – шлакоблочная… Каждое слово удивляется соседу, и энергия этого (впрочем, вполне благожелательного) удивления поднимает стихотворение на орбиту.

При этом «благородные», «высокие» слова почти исчезают – то ли поэт не желает больше пользоваться их «накопленным силовым остатком», то ли сейчас ему это не нужно (с учетом изменившихся тембра голоса, широты дыхания и энергетической кривой стихотворений). Тембр стал выше (как ни странно!), дыхание – шире и ровнее, кривая – более пологой. В стихах рубежа столетий и начала XXI века все чаще появляется прямой и бесстрашный лирический взгляд и «открытый» голос, подхватывающий на лету детали окружающего мира – нынешнего и сохраненного воспоминаниями. Иногда они мягко плывут на голосовой волне:

Я гляжу от перекрестка в черный город —

лязги-дребезги поют.

В магазине Соловьевском под закрытье нототению дают.

Хоть гурзошник, хоть полковник – впуск окончен.

Закрывается приют.

В Соловьевском магазине, под закрытье, швабру под ноги

суют.

(Это Ленинград 1970-х – вот они, кстати, «сивушные масла советской жизни». Что с ними стало? Как они перебродили, что так легко ложатся в юрьевскую строку и поют в ней?)

А иногда голос летит с ускорением и мир, затягиваясь в его тревожную воронку, преображается на лету:

На глубоко-синем небе треугольные круги.

Из-за лиственного блеска не по-русский говорьят.

Тишина и нега мира – вот вам главные враги,

Отрядившие дозором голубят и воробьят.

Сколько будет еще длиться этот вечер-до-войны,

Сколько еще будут литься щебетанья и щелчки,

Сколько виться еще будут ангелочки сатаны —

Наконечники без копий и воздушные волчки?

Обладатель голоса по-прежнему скрыт, он лишь намеками сообщает о себе – и его намеки полны угрозы:

Я – веревка в вашем доме, я – шкилет у вас в шкафу,

Я – неношенная шуба в шкапе запертом у вас…

Но есть у Юрьева в 1990-е годы, наряду со «стихами», и «хоры», в которых не невидимый хозяин голоса, а сами вещи и существа, споря с собой, свидетельствуют о своем состоянии. А состояние мира – в какое-то мгновение – таково:

Кажется, все уже начисто сплавлено —

Доверху высвобождена река.

Кажется, все уже намертво сплавлено —

Донизу выработана руда.

Все, что распалось, по горсточкам взвешено

В призраке выключенного ключа.

Все, что осталось, по шерсточкам взвешено

В золоте вычесанного руна.

Это спокойная безнадежность; но это и чудо, происходящее внутри безнадежности. Последнее (и одно из лучших) стихотворение книги – именно об этом чуде. Удивительная вещь – уж кто-кто, а Олег Юрьев меньше всего всю жизнь склонен был говорить «от лица» поколения, круга, социальной страты. Но я думаю, у многих читателей, родившихся между серединой 1950-х и концом 1960-х годов, при чтении этого стихотворения, кроме восхищения его структурой, возникнет и иное чувство – глубинного понимания и личной причастности к тому, о чем говорит поэт:

О родине спелой отпеты не все

шуршащие песни – косцу и косе

еще величальной не ныли.

Когда мы вступаем в рассветную мглу,

грохочет трамвай, как гранат, на углу,

и в заднем вагоне не мы ли?

С холодной копейкой стоять под копьем

наклонным, обернутым ветра тряпьем,

среди заснежённого мая

была нам дорога прямая —

но, видимо, вырвал страницу писец

из книги небесной, и вздрогнул косец,

рывками косу поднимая.

Сегодня Юрьев и его сверстники – в середине пути. Может быть, в том, что первая «отдельная», не под общей обложкой с другими, книга поэта вышла только сейчас, и есть определенный смысл. Это – итог четвертьвековой работы, обращенный сразу… скажем скромно – к истории литературы. Юрьев слишком долго присутствовал в литературе ощутимой, но полупрозрачной тенью. Сейчас положение иное. Пусть даже оставаясь (вернемся к началу рецензии) не в фокусе, он стал отчетливо, будоражаще (а для кого-то, должно быть, и