Игроки и игралища - Валерий Игоревич Шубинский

Потом Генделев, кажется, именно про эту свою «инициацию» скажет жестко:

почему я тогда

не

прочел гром

не проник в рев не постиг стиль

а восторг обрел так восторг обрел

ать по глупости два

по молодости

И все же именно этому «восторгу» мы обязаны лучшими стихами Генделева.

Другое дело, что потом, в 1990-е годы, эта обретенная мужественная свобода утратила свежесть и интонация автоматизировалась. Возвращения же к прежней «общей» поэтике быть уже не могло. В таких циклах, как «Триумфатор», бросается в глаза умственная натужность общей конструкции и принудительность экспрессии.

Новый прорыв произошел в самые последние годы, после молчания.

В последних стихах Генделев был уже вне своего материала, будь то пустынная природа с пальмами, нетопырями и прочим экзотическим колоритом – или горящие в этой пустыне танки. Только с порожденной этим материалом волной безумия, наедине с этой волной. Это, разумеется, не бытовое безумие, а «одичание», непредсказуемость образов, чьи мотивировки исчезли или скорее спрятаны в подсознание. «Береника не ешь голубики от нее Береника понос»…

Прекрасно-страшная война, которая – «не мир обратный, а просто мир каков он есть», закончена, по крайней мере внутри одного частного человеческого сознания. Ей подведен итог – лаконичный и жесткий:

А

что касаемо жены

сначала и подряд

никто и никогда

с войны

меня не ждал назад

а письменность

оно и пусть

не стоило труда

но чтоб

ни разу наизусть

никто и никогда

Сон исчез. Наяву есть гламурный адок случайной Москвы и совсем уж ненужного Куршавеля (российская политика, российский бизнес… со всеми подразумеваемыми нецензурными эпитетами). Но все это не более чем случайный морок. На самом деле поэт-солдат возвращается (уже вернулся) домой – в свой, уже несуществующий, город:

Умру поеду поживать

где

тетка все еще жива

где

после дождичка в четверг

пускают фейерверк…

…а

много и не буду

туда смотреть отсюда

сюда

на лилипута

с букетом из салюта

на плитке шоколада

привет

из Ленинграда!

Филиппов: о доверии[65]

Я никогда не был знаком с Василием Филипповым (хотя очень даже мог быть: один город, смежные литературные круги, сравнительно близкий возраст; впрочем, конечно, между двадцатью и тридцатью расстояние куда больше, чем между сорока восьмью и пятидесятью восьмью годами). И (что важнее) стихи его (написанные главным образом в 1984–1986 годах) я прочитал с опозданием на пять-семь лет.

Может быть, это и создает правильную дистанцию? Стихи – настоящие стихи – все-таки не для того, кто слишком досконально знает, о чем они (не для литературоведов? – но их знание обычно иллюзорно). Впрочем, большая часть читателей в данном случае знает и помнит еще меньше. Мне, например, интересно, как воспринимает стихотворение Филиппова «Вечер в Союзе писателей» человек, который не был на этом вечере Елены Шварц и Виктора Кривулина в 1985 году и не помнит, как именно

Сука-ботвинник

Дал поэтам подзатыльник

(на самом деле не «сука», конечно, а старый советский сочинитель, искренне испугавшийся невиданных существ – настоящих поэтов с их непредсказуемым языком и требующими живого читательского воображения метафорами) и какое именно кредо излагал со строчной же именуемый ширали?

Для понимания стихов той же Шварц все эти детали ничего не значат. Ее поэзия – как почти всякая большая поэзия – поднималась над реальностью, высвобождала из нее подлинно высокое, как каббалист освобождает божественные искры из клипы, строила маленькие миры с собственным внутренним пространством, собственным течением времени. Для многих поэтов следующего поколения – всего на несколько лет моложе Филиппова – движение бытия уже по определению было распадом, движением в пустоту, во тьму, и свою цель они видели в создании структур кольцевых, замкнутых, останавливающих время, в максимальном отделении от окружающей реальности (в том числе от не-лирической части собственного внутреннего мира) – ритмическом, строфическом, языковом.

А Филиппов, кажется, не спорил и не шел на компромисс с внешним временем – он сливался с ним, отождествлялся. И потому никакой возвратности – движение лирической мысли соответствует тому, что (пример вульгаризации литературоведческого термина) принято называть потоком сознания. Переход от текста к тексту соответствует течению жизни, состоящей из любви, чтения, скажем, Пруста или Платонова, общения с друзьями, посещения поэтических вечеров и богемных кофеен (красиво? Но тут опять ничего посторонним не объяснить, надо помнить блаженный и страшный вкус тогдашних маленьких двойных и александровских полосок, и вонь тех подворотен, и пустоту тех мостовых, и…) – и периодических попаданий в психиатрические больницы. Но вот об этом, о безумии, сейчас не хочется.

Самоотождествление – не значит, что течение времени не воспринимается как распад.

История сбежала в Москву

И останавливается там постепенно,

Толчками,

Старческое сердце.

И уже знаменитое:

В Ленинграде художники и поэты живут в своих норах,

Сходят со сцены,

И выращивают детей с женскими лицами цикламены.

Да, только так. Безнадежность. И в то же время доверие – доверие к тому, что будет по ту сторону распада. Вера в то, что это еще не конец, что там, за точкой смерти, нас ожидает какая-то другая история:

Завтра снесут Медного всадника

И вернется Евгений.

Доверие – значит, доверие и к языку. Не попытка создания иного языка, в большей или меньшей степени конфликтного по отношению к языку бытовому или среднекнижному, а смелость отдаться этому языку и переваривать и перерождать его «на ходу»: не выворачивать наизнанку, пародируя или полупародируя по-обэриутски, а просто оживлять своим мудро-наивным дыханием то, что уже, кажется, никак и ни по-каковски не оживляется. Стихотворение «История и Ленинград» (дважды процитированное выше) начинается – жуть какая! – строкой:

Поэт в тоталитарной державе…

И ничему это не мешает – отличные стихи.

Если поверить, что Филиппов – это, как говорят, «коллективное бессознательное „Второй культуры“», то оно вот таково: доверие к быстротекущему времени (и к словам этого времени), основанное на вере в то, что это время – может быть, последнее у мира и Бога (а значит – настоящее и важное). Сегодня трудно в это поверить, но ощущение «последних времен», подступающего судного часа