Игроки и игралища - Валерий Игоревич Шубинский

но звук пропал в ночи, лишая время сна.

Задрал бы он его, как волка на охоте,

и в сердце бы вонзил кровавые персты.

Но звук сошел на нет. И вот на ровной ноте

он держится в тени, в провале пустоты…

После выхода «Портрета» Жданов на несколько лет замолчал. Стихи, которые он начал писать после перерыва, в 1986 году, разочаровали, помнится, многих его поклонников. Возникало ощущение некоторого омертвления, склероза лирической ткани: как будто Жданова перевели на какой-то иностранный язык, а с него обратно на русский. Выход в 1990 году второй книги, «Неразменное небо», подтвердил многие опасения. В ней слишком много явных неудач, в которых образная ткань затвердевает и перестает пропускать свет и воздух, естественное течение лирического вещества подменяется тяжеловесным умствованием и дидактикой («Ниша и столп», «Пророки», «Жалобы игры» и пр.).

И все же поэта всегда надо судить по его победам. А в «Неразменном небе» есть несколько великолепных стихотворений, в которых голос Жданова так же силен и взволнован, как прежде, менее, может быть, нежен и влажен, но более напряжен и отчетлив.

…Я не блудил, как вор, воли своей не крал,

душу не проливал, словно песок в вино,

но подступает стыд, чтобы я только знал:

то, что снаружи крест, то изнутри окно.

Не разобьешь в щепу то, что нельзя унять,

и незнакомый свет взгляд опыляет твой,

и по корням цветов гонит и гонит вспять

цвет золотых времен будущих пред тобой…

На этом же уровне – «Гора», «Памяти сестры», «Двери настежь…», «На Новый год».

Несколько лет Жданов был одной из главных литературных знаменитостей, а потом вдруг «людям газеты», как выражался Гумилев, стало совсем не до стихов, а внимание «людей книги» переместилось на иные имена. В новые времена, оказавшиеся совсем не золотыми, но и не такими суровыми, как можно было ожидать, голос его звучал редко. Но немногочисленные стихи 1993–2005 годов продолжают именно линию лучших вещей 1980-х. Избежав соблазна самотиражирования и самоимитации, Жданов выработал свою зрелую манеру, сохранив все, что могло быть сохранено из бесплатных сокровищ молодости, и наполнив свой голос сдержанным напряжением опыта. Иные стихи этих лет по меньшей мере не уступают лучшему из написанного прежде:

Кости мои оживут во время пожара,

я раздую угли в своих ладонях.

Но и в таком костре мне мой двойник не пара —

бездны играют в прятки в оцепенелых доньях.

Произнесите вслух: нет ни кулис, ни падуг,

и соберите в персть горсти и троеперстья —

вас разоденут в стыд девять покорных радуг,

небо кремнистой кожей, огнь безъязыкой вестью.

Дым от такой страды смертным глаза не выест,

олово, а не спирт будет тащить на крышу.

Может, тогда и впрямь время меня не выдаст —

пенье Твоих костей, Господи, я услышу.

Это – уже не нежный сон, а апокалиптическое видение. Время природы и человека стало направленным и обрело трагизм. Более того, теперь во взволнованной лирической глади может отразиться и сиюминутное («Майдан») – но отразиться так, что и само себя не узнает. Иван Жданов принадлежит не только прошлому, но и настоящему русской поэзии, и книга «Русского Гулливера» напомнила об этом.

Что же до другого творческого поприща, которому отдает он дань в последние годы, фотографии, то, не будучи специалистом, могу лишь сказать, что работы Жданова-фотохудожника хорошо вписываются в книгу и удачно ее иллюстрируют.

Привет из Ленинграда[63]

1

Для начала я должен повиниться перед памятью Михаила Генделева.

В конце 1993 года, вернувшись в Петербург после месячного пребывания в Израиле, я в газетной статье (которую он, думаю, так и не увидел) позволил себе злой и несправедливый выпад в его адрес. Отчасти это было связано с суждениями, которые я слышал от других русских литераторов Израиля (а всякая литературная диаспора полна конфликтов), отчасти – с тем историческим моментом, в который я оказался за тысячи километров от близких. Когда на каждом телеэкране в каждом тель-авивском уличном кафе горел Белый дом – читать отстраненные, холодно-иронические комментарии в местной русскоязычной прессе было неприятно, а Генделев был одним из авторов этих комментариев.

Лично мы встретились (и были представлены друг другу) лет через пять. Он сидел за столиком «Борея» с Леонидом Гиршовичем, еще нестарый, худощавый, злой, хмыкающий: «Прекрасно! Я вернулся домой!»

Потом – спустя несколько лет, после пребывания в Москве и каких-то политологических, что ли, занятий (зачем это было ему, поэту, врачу, солдату, израильтянину?) – я увидел его снова. Может быть, память неточна, но я запомнил опухшее тело, гротескные усики, дергающееся веко: полная неузнаваемость. Как будто он столкнулся с кем-то или чем-то страшным и его заколдовали. На самом деле это были, конечно же, следы болезни, которая, возможно, и стала причиной его смерти. Но поэт не прятал эти следы, а как будто нарочно выставлял их напоказ.

Стихов он тогда не писал, но потом снова начал.

Вот и все, собственно, личные впечатления. Тем не менее без них написать нижесказанное было бы труднее.

2

Михаил Генделев родился в 1950 году в Ленинграде, и это значит, что ему по большому и правильному счету очень повезло, а по маленькому и неправильному – напротив, не повезло.

Он принадлежал к одному из, быть может, самых блестящих поколений в истории русской поэзии. Да еще и оказался в эпицентре событий. Притом что, конечно же, были Жданов, и Пригов, и Айзенберг, и многие другие – все же самое интересное происходило в Ленинграде. Генделев был на два года моложе Елены Шварц и Александра Миронова, на шесть – Кривулина и Стратановского. На год, два, три, пять, семь он был моложе многих других, о которых в разной мере, с разными интонациями будут говорить историки литературы, может быть, через пятьдесят, через сто лет. В большие поэтические эпохи не должно быть тесно: новый поэт сам создает себе «вакансию». Но это – в принципе, в идеале. На практике бывает и по-другому, особенно для младших в поколении, на два-три года опоздавших. И особенно если поколение развивается в ненормальных условиях.

Самое интересное в судьбе ленинградских «семидесятников», что им самим условия казались более «ненормальными», чем были в действительности. Потому что на самом-то деле не хватало только публичных чтений (но с 1981 года