Игроки и игралища - Валерий Игоревич Шубинский

мироздания. Неслучайно цикл, проникнутый детским, простодушным ужасом перед жестокостью войны, обрамлен, с одной стороны, процитированной выше «Войной в провинции», с другой – удивительным стихотворением, где едва ли не все материальное бытие (да и метафизические пространства тоже) пронизывает бесконечный «акт агрессии тела с целью кайфа на теле другого».

В сущности, за книгой мрачновато-эпиграмматических отражений речи и опыта 1990-х таится описание пути поэта сквозь ад. Но С. Г. Стратановский, служащий, если кто не знает, библиографом в Публичной библиотеке, – не буйный Рембо, и путь его проходит не сквозь жерла вулканов, а через «ту же тьму паучью, что и здесь, и обморочный цех» – посюстороннее настоящее, увиденное в своем убожестве и богоставленности и продленное в бесконечность. Путь через этот ад труднее всего. Но уже сам факт завершения книги и продолжения творчества – знак преодоления и победы.

О том, что сделал воздух[60]

О двух стихотворениях Виктора Кривулина

1

Говорить о поэзии Кривулина невозможно, не учитывая одно изначальное противоречие, которое можно было бы назвать трагическим, будь оно ни разу не преодолено – и останься оно творчески бесплодным. Речь о противоречии между органической природой его дарования – и его эстетическими воззрениями. (Я говорю сейчас именно о природе дара, а не о его масштабе и не о степени его реализованности.)

Позволю себе процитировать собственный текст десятилетней давности – рецензию на последнюю книгу поэта:

Виктор Кривулин не любил, когда его называли «последним шестидесятником». Полемические заострения, естественные при анализе стихов живого автора, больше неуместны. Пора точнее объяснить, что имелось в виду. Шестидесятничество в России XX века – это определенная модель мировосприятия (парадоксально аукающаяся с шестидесятыми годами века предыдущего – «бывают странные сближения»), имеющая много изводов – неокоммунистический, либерально-прогрессистский, либерально-христианский, экзистенциалистский; но в основе этого мировосприятия лежит гуманизм, приятие наличных масштабов и границ человеческого «я» как данности, данности прочной и неизменной. Этот гуманизм был базисом, основой интеллигентского мировосприятия, и с возрождением интеллигенции он естественно воскрес – как источник самоощущения и самоуважения, как опора в сопротивлении власти. Для Бродского и поэтов его круга это была единственно возможная позиция. У сверстников и соратников Кривулина – например, у Елены Шварц, у Сергея Стратановского, Александра Миронова – человек в своем диалоге с Богом и бесконечностью меняет маски, становится очень большим или очень маленьким. (Нечего и говорить, скажем, о концептуалистах c их дегуманизирующей эстетикой.) Кривулин (человек тонкого и глубокого культурологического ума) также понимал условность «места человека во вселенной» в контексте современной культуры, но упорно его отстаивал. А это означало и жесткую самотождественность говорящего. Коллажная структура текста (результат именно осознаваемой сложности мира) не должна смущать. У Кривулина всегда в конечном счете ясно, кто говорит и что говорится. Он – поэт-монологист, и это не уничижение (ведь и Толстой, по Бахтину, монологист)[61].

Сейчас я бы вывернул это рассуждение наизнанку: не шестидесятническая антропология предопределила структуру высказывания у Кривулина, а наоборот – рациональная, внятная, личностно-исповедальная, социально-открытая, экстравертивная природа его дара привязывала его к этой антропологии. У Бродского это, кстати, не так. В зрелой поэзии Бродского фигура говорящего приобретает свойства условности, он может говорить и «не от себя». Кривулин всегда говорит «от себя» и мыслит «от себя», никогда не забывает своей биографии и параметров окружающего мира:

…мне повезло в отличие от многих

родители меня больного привезли

в Столицу Бывшую откуда всех безногих

неслышно вывезли на самый край земли

пустынны улицы… предчувствие парада

звук не включен еще, кого-то молча бьют

возле моей парадной – и не надо

иных предутренних минут

я знаю что прошла, пережита блокада

мы счастливы меня – я чувствую – возьмут

сегодня вечером туда, к решетке Сада

где утоленье голода – салют

Я не могу припомнить, чтобы Бродский подробно, обстоятельно, фактически точно писал в стихах (не в эссеистике) о своем детстве.

Но в том-то и парадокс, что подобная обстоятельность и четкость первого лица, подобная внятность высказывания и описания совершенно противоречила вкусам и эстетическим идеям самого Кривулина.

Стихотворение, с которого сам он, если я ничего не путаю, начинает свой «взрослый» корпус – «Вопрос к Тютчеву». Тютчев – один из самых нелюбимых Бродским поэтов (нелюбимее только Блок). Бродский не принимает Тютчева как поэта, стремящегося к разрушению границ личностного, его слиянию с вне- и сверхличностным, с Космосом и Хаосом. Тютчеву Бродский противопоставляет Баратынского, который остается в своем «я», в своей честной отчужденности от стихийного бытия.

Конечно, все это в известном смысле проецируется на спор славянофилов и западников, на западническую, рационалистическую, и славянофильскую, иррационально-романтическую, концепции человека. Поэтому и обращение семидесятников к Тютчеву было связано с их отказом от однозначного западничества 1960-х, с их стремлением обрести синтез западнической и славянофильской линий русской мысли. Но, думается, это второстепенный аспект, тем более, в случае Кривулина, чьи идеологические и политические симпатии более или менее известны.

Итак, вкусы Бродского и его круга: Баратынский, Цветаева. Вкусы Кривулина и многих других молодых поэтов начала 1970-х: Тютчев, Анненский (чьим творчеством Кривулин специально занимался в университете), поздний Мандельштам. Поэтика суггестивности, погружения в иррациональное и рождения нового смысла (и конституирования нового субъекта речи) из иррационального. Другая линия, открытая в то же время, – обэриутская: линия метафизической полупародии.

И вот Кривулин как главный организатор и идеолог поколения (в Ленинграде) оказывается в центре этого наступления «нового вкуса». Он противопоставляет Бродскому его сверстника Леонида Аронзона, способствуя началу его посмертной славы. Он способствует привлечению внимания к стихам Шварц, Стратановского, Миронова, он, как Иван Калита, собирает этих поэтов и других, менее крупных, но важных для того времени, вокруг самиздатских журналов.

Но – собственное его творчество? Знакомство с недавно изданной (переизданной?) книгой его стихов 1972–1977 годов «Композиции» еще раз демонстрирует: Кривулин хотел в эти годы быть поэтом, подобным Мандельштаму и/или Аронзону, или Миронову, если на то пошло, но свойства собственного «я» упорно увлекали его в пространство посюстороннего и логического. Отчасти так же было в свое время с Брюсовым и (совсем по-иному) с Вячеславом Ивановым. Но в некоторых стихотворениях «Композиций» Кривулину удается (как Иванову и в отличие от Брюсова) совершить несовершаемое и – вопреки всему – осуществить себя в качестве «надмирного» и, в каком-то смысле, суггестивного поэта.

2

В центре нашего внимания – два стихотворения 1972 года: «На крыше» и «Гобелены». Эти стихотворения (и в книге напечатанные рядом) объединяет мотив проникновения в реальность неких иномирных сущностей.

И здесь самое интересное – что это за иномир. Это – море иллюзорное. Но это – свобода. Это –