Игроки и игралища - Валерий Игоревич Шубинский

где в муках мается Параша.

Дитя, сокрытое в ней уж

иных от, не спасенье ль наше?

Бросающееся в глаза сходство этих фрагментов (инспирированных одним хрестоматийным источником), гротескный параллелизм Параши и женственной овощебазы лишь подчеркивает стилистическое различие. Ученик Дмитрия Максимова, исследователя символистов, Стратановский (как, кстати, и Максимов в своей собственной поэзии) травестирует и остраняет символистский петербургский миф. Миронов же, идущий от Хлебникова и обэриутов, приходит к серьезному восприятию этого мифа – и вообще символистской знаковой системы. Особенно это заметно уже в зрелых его стихах, в 1970-е годы и позднее.

* * *

В поэзии ленинградских авторов 1970-х с самого начала наметилось две линии. Первая – продолжение шестидесятнической «исповедальной» поэтики, поэтики прямого высказывания, основанной на традиционной для Нового времени антропологической концепции. К этой линии принадлежат Виктор Кривулин (подвергший рефлексии содержательную часть и структуру высказывания, но не его источник), Олег Охапкин, Елена Игнатова, Виктор Ширали (несмотря на считавшиеся «авангардными» стиховые приемы) и целый ряд авторов, не обладавших яркой индивидуальностью. Другая линия – пересмотр отношений человека и мира, самого понятия «человечности», размывание и раздвоение, растроение субъекта высказывания. Здесь открывалось множество разных путей, и, конечно, у Елены Шварц было очень немного общего с Аркадием Драгомощенко, у Сергея Стратановского – с Владимиром Кучерявкиным, у Бориса Куприянова – с Алексеем Шельвахом. Различен был и характер, и размер дарования.

Миронов, несомненно, принадлежит к этому второму «лагерю», столь разношерстому. И, несомненно, внутри этого лагеря он в известной степени одинок. Одинок по поэтике, а не по мотивам: богоискательство, интерес к религиозной экзотике, тесная связь метафизических переживаний с телесным, в том числе сексуальным, опытом, страстная «тоска по мировой культуре», отвращение к советскому социуму и быту – все это было более или менее общим; по крайней мере, это присутствует у каждого из трех больших поэтов, вступивших к концу 1970-х годов в пору расцвета, – у Шварц, Стратановского и Миронова. У Миронова, на первый взгляд, многое из перечисленного хлестало через край: и изобилие культурных реалий, и видимый избыток «сильных» слов, связанных со смертью и эротизмом. Но этот избыток внутренне оправдывается при погружении в его поэтический мир.

Одиночество, своеобразие Миронова 1970-х в том, что у него субъект речи не остраняется, не «закавычивается» – просто его «я» постепенно теряет границы в результате проникновения бесчисленных внешних излучений, которым оно не может и не хочет сопротивляться. Все вещи и все слова, и уж точно все имена, несущие какую бы то ни было культурную память, – источники этого излучения. И потому они возникают в самых невероятных сочетаниях, образуя кратковременные, как бы во сне увиденные пространства[57]:

В этом городе, на лобном месте

тук припрятанный зарыт,

в этом городе, собравшись вместе,

мы искали ось или зенит:

ражий пес Трезор и крошка Цахес,

бледный Малакия, сукин сын,

и ловивший звезды, словно ахи,

злой пиит и буйный Арлекин.

Однако редко чей сон раскрашен в такие радужные цвета, и редко у кого он несет такую всамделишную муку, муку оргазма и боли, постоянно переходящих друг в друга, по очереди пронизывающих неспособное к сопротивлению сознание и тело. Таков второй ад: радужный.

И когда поэт прибегает к очевидным (и почти провоцирующе традиционным) символам (скажем, с прописной буквы писанные «Дева» и «Жница») – это лишь один из способов как-то с этими радужными излучениями смыслов совладать, как-то их организовать, ограничить. Другая защита – сама русская просодия, ритмы, несущие в себе бесчисленные музыкальные интонации поэтов-предшественников (если говорить о звуковой организации стиха, «лермонтовская» завлекающая музыкальность резко выделяет Миронова среди сверстников). Они сами обладают опасным электрическим зарядом, на их американских горках тоже можно падать в бездну вниз головой, но все же они и защищают, обволакивают:

Чуть солей, чуть кровей – придушить и размять,

трижды плюнуть на Запад, в мурло Велиарово…

Ах, скажи мне, моя Голубиная Мать,

кто варил это страшное нежное варево?

Кто варил – тому здесь уже больше не быть:

он варить-то сварил, а расхлебывать – ворону.

Почему же так страшно мне переходить

на ту милую, дальнюю, праздную сторону?..

И наконец, третья защита – стилизация. В таких стихотворениях, как «Жалобы старца в пути», «Во рву» или «Сказ о женах скоморошьих», самоубийственный «хлыстовский», гностический духовный опыт отчуждается и вчуже структурируется. Духовная бескомпромиссность русских ересей маскирует восторг и боль человека, чье единственное бесстрашие – стоять в мелькании огнедышащих слов и идей и ни от чего не прятаться. Замечательное, хотя и нехарактерное для Миронова стихотворение – «Возле русской идеи (восемь надписей на литературной могиле В. Розанова)», где чужой духовный мир подвергается рефлексии, если не прямому пародированию:

Дети природы, выйдем из лунного круга,

лифчики сбросим в церкви, станем как дети

Мельхиседека и Айседоры Дункан.

В таких стихах (я бы прибавил к ним «Стеариновую элегию» с ее причудливым каталогом – перекличкой мертвецов или книг) Миронов предстает в защитной маске «борхесианца», по тем временам более чем модной. Эта маска, к сожалению, вдохновила его и на написание одной-двух явно слабых, лишенных дыхания вещей, таких как претенциозное «Путешествие», которое – с безошибочным антивкусом – было выбрано в 1985 году составителями альманаха «Круг», призванного представить читателям членов «Клуба-81».

Два ключевых стихотворения Миронова конца 1970-х – «Осень андрогина» и «Концерт для Психеи-sphinx».

В первом из них гомоэротический лирический сюжет служит лишь спусковым крючком для винтового спуска во все более и более пьянящую звуковую бездну:

То не раденье двух встречных нищих —

Ангелы разделяют пищу:

Неистощимое рвут на части Тело:

Бьется бескрылая, стонет птица…

Музыка, время и тело длится

(Вовремя надо б остановиться

И простыней бессмертья покрыться)

Миг – и кончено дело.

Комнатный зверек завоет спросонок,

Как нерожденный звездный ребенок,

Атом послушный.

Кончилось время, растлилось лето.

– Это – последняя сигарета?

Машет смертельным крылом рассвета

Князь Воздушный…

…Эхо с Нарциссом вовек не слиться.

В зеркале время плывет, дробится:

Плавают, словно в пустыне белой

Части тела:

Всем зеркалам суждено разбиться,

Всем образам надлежит святиться

В лоне огня, в нутряной постели,

В красной купели.

Это не образ земного рая.

Это та самая Смерть Вторая —

Бегство в ничто от края до края

Дантова