Игроки и игралища - Валерий Игоревич Шубинский

…чьи выцветшие нити

связуют паутинкой голубой

и трепет бабочки, и механизм событий,

войну и лютню, ветер и гобой.

И – в «Гобеленах» – это мир искусства («своеобразные сны, только в области искусства лежащие»: Блок о Мандельштаме 1920 года).

Теперь нам предстоит вернуться в 1972 год и попытаться впитать немного тогдашнего воздуха. Это нетрудно: «Композиции» этот воздух сохранили. Главные параметры: ощущение убожества (или нет – богооставленности: убожество – у Бога) советского бытового мира, по отношению к которому все оказывается иным и светлым: и Бог, и искусство (хотя бы те же гобелены в Эрмитаже), и иное время, и иное место («заграница», по-бытовому говоря), и засмертное бытие. Все сливается в единое струящееся там. С другой стороны, здешний мир, с грустными кипарисами фабричных труб, вдруг стал так хрупок и прозрачен, что это недифференцированное там хлещет буквально в каждую щель.

Более того: этого мира все меньше, а того все больше:

Как хорошо, что мир уходит в память

но возвращается во сне

преображенным – с побелевшими губами

и голосом, подобным тишине.

И вот – посюсторонний поэт становится потусторонним по причине этого истаиванья здешней стороны и своей к этому истаиванью чуткости. Вот это и называется: воздух времени помог. О чем поэт, конечно, не догадывается, не имеет права догадываться.

Потому что можно прожить жизнь среди «труб фабричных кипарисов» с «Кипарисовым ларцом» в кармане, механически отсиживая по восемь часов на службе и отстаивая в очередях, а принадлежа расширяющемуся морю иллюзорному, беседуя с приблизительными бледными созданьями (только так, не отступая от врожденной внятности голоса, их и можно назвать), которые тоже не сводят с тебя глаз:

…лишь мука ожиданья

разлуку с нами скрашивает им.

И пока ты к ним движешься, ожидая встречи с ними – хорошо, ибо

…невозвратный свет любви и любованья

когда не существует – предстоит.

Страшное начинается там, за чертой, ибо душе, ушедшей отсюда, там нет места. Став соринкой на скатерти света, она устремляется назад, в скудость этого мира. То, что отсюда кажется полнотой существованья, там – лишь белая дотла площадь, где ни человека, ни звука, где, говоря словами из позднего кривулинского стихотворения, развеществляется любое вещество.

Весь иной, свободный, струящийся круг этого мир – здешняя иллюзия.

И:

Впустите же блудного сына

хотя бы в сообщество крыс,

хотя бы клочок паутины,

что над абажуром повис!

Но вернувшаяся из обратного небытия (из обманного бытия) душа становится безымянным воздухом для живых. И вот какой это воздух:

…бумаги сырой и тумана

давно забродивший настой.

Узнаете? Кто жил в Петербурге, а особенно в позднесоветском Ленинграде, узнает.

Не этот ли воздух и помог – в том особенном смысле, о котором я говорю выше?

Прозрачная ткань[62]

Иван Жданов. Воздух и вечер. Сочинения и фотографии (М.: Русский Гулливер, 2006)

Появление в печати сперва, в конце 1970-х, подборок, а чуть позже, в 1982 году, и первой книги Ивана Жданова, «Портрет», было сенсацией. Сенсацией, отчасти связанной с обстоятельствами эпохи: дело было не столько в том, что «так больше никто не пишет», сколько в том, что «такого не печатают». Книга явно не укладывалась ни в одну из разрешенных стилистик, список которых не обновлялся уже лет двадцать, если не считать «патриотического сюрреализма» Юрия Кузнецова и его подражателей, допущенного на исходе 1960-х годов. Были еще Тарковский и Соснора, которым позволяли печатать явно несоветские по художественному строю стихи, но оба они публиковались давно, со времен оттепели, молодым же с такими стихами путь к Гуттенбергу был, как правило, заказан.

И все-таки стихи Жданова не просто привлекали внимание как нарушение конвенций или как знак их расширения (немедленно было сконструировано новое литературное направление, с пышными названиями – «метареализм», «метаметафоризм»). Их внутренняя музыкальность захватывала, подчиняла себе читательское дыхание, настраивала его на собственную волну. Это была на редкость прямая по внутреннему ходу, бесстыдно-стремительная лирика – но и провоцирующе (с учетом вкусов того времени) безличная, суггестивная, не содержащая никакой информации «о времени и о себе».

Сейчас, перечитывая стихи тех (1968–1982) лет, включенные в «Воздух и ветер», видишь в них некое противоречие, не стирающееся с взрослением поэта: двадцатилетний студент Барнаульского пединститута Жданов как поэт практически неотличим от себя же тридцатилетнего, вошедшего в столичный литературный бомонд. С одной стороны – суггестивные вещи, такие как «Взгляд» или «Рапсодия батареи отопительной системы», с их разнонаправленно-текучими образами, с мандельштамовскими языковыми ходами и эффектной пластикой:

…От рощ, иссеченных в табачном кристалле кафе,

внебрачные реки, давясь отопительным пивом,

в свои батареи уводят чугунным напевом

глухого Орфея, и кажется пьяным Орфей.

Я ввинчен в кружение вод, у меня впереди

чугунные русла и роза в цветочной груди.

Лицо во вселенной срывает с резьбы небосвод.

Пурпур объявлен – роза придет!..

С другой – лирика беззащитной прозрачности, буквально скользящая по кромке банальности – и все же не переступающая ее:

…И этот угол отсыревший,

и шум листвы полуистлевшей

не в темноте, а в нас живут.

Мы только помним, мы не видим,

мы и святого не обидим,

нас только тени здесь поймут.

В нас только прошлое осталось,

ты не со мною целовалась.

Тебе страшней – и ты легка.

Твои слова тебя жалеют.

И не во тьме, во мне белеют

твое лицо, твоя рука…

Разумеется, именно стихи второго типа требуют большей культуры, потому что вернуть потускневшие слова в сферу живого чувства и живой речи можно только очень тонким стилистическим ходом. В данном случае две строфы ведет за собой одна чуть «странная» строчка – «мы и святого не обидим».

Для Жданова эта задача оказалась принципиальной в связи с его своеобразным эстетическим фундаментализмом. При видимой принадлежности к «левому» литературному лагерю его внутренняя позиция всегда была глубоко консервативна. Небольшие заметки эссеистического жанра, включенные в новую книгу (своего рода философский дневник), хорошо это демонстрируют. Жданов предельно серьезен, ему чуждо то, что англичане называют wit. Для него «остроумие – наипервейший признак лжепоэзии», и он принципиально не делает разницы между немудреными