Игроки и игралища - Валерий Игоревич Шубинский

в шелухе зернышка проса. – В таких еще больших ничтожествах? – В черепке и в обломке! – В еще больших ничтожествах! – В моче и в кале, – последовал ответ.

До таких ничтожеств поэт Вольф не доходит, ограничиваясь «букашкой и муравьем», но, думаю, эта притча его не удивила бы и не шокировала.

Вещи и осколки[43]

Лианозовцы: о двух из пяти – и немного об остальных

1

Евгений Леонидович Кропивницкий, житель Лианозово, родился в 1893 году. Он был ровесником Маяковского, на год моложе Цветаевой, на два – Мандельштама, на три – Пастернака и годом старше Георгия Иванова. Другими словами, он принадлежал к главному и блестящему поколению того, что называют Серебряным веком.

Но судьба распорядилась так, что писать всерьез он стал очень поздно. Главным делом его жизни была, судя по всему, живопись, притом что (вне контекста Лианозовского круга и созданной вокруг него легенды) его довольно-таки ученические абстракции и гладкие позднесоветские примитивы едва ли занимают важное место в истории искусства. До стихов дело дошло, когда культура, породившая их, или совсем уже умерла, или находилась при последнем издыхании. Умерла – как цельный образно-смысловой организм. Пользоваться ее образами и даже словами было невозможно – по крайней мере для Кропивницкого. Стихи, в которых есть эти слова (пусть даже немного остраненные), у него – слабейшие.

Земной уют уныл, ненастен,

И под окном собачий вой.

И неужели ж я причастен

К великой тайне мировой?!

Но ведь кроме слов есть еще то, что им предшествует и от них остается: структура фразы, интонация, способ дыхания… Все это несет тайную информацию об ушедших смыслах. Не надо объяснять, что сохранять эту особенность гортани в 1930–1950-е годы было и трудно, и вредно. В том числе потому, что это свойство только мешало использовать и продавать (единственному наличествовавшему покупателю) эрудицию и технические навыки старорежимного человека (а при должном преобразовании дыхательно-речевого аппарата торговля шла иногда очень даже бойко – см. биографии Всеволода Рождественского и Павла Антокольского). Те, у кого голос менялся, могли новым голосом пересказывать новым людям полезные вещи из прежде выученного. Те, у кого голос оставался прежним, часто могли себе позволить лишь небрежный разговор ни о чем тенями слов, на которых осталась легкая пыльца электрических смыслов. Так писал свои, иногда изумительные, стихи Андрей Егунов-Николев. Кропивницкий изредка очень на Николева похож:

Мне очень нравится, когда

Тепло и сыро. И когда

Лист прело пахнет. И когда

Даль в сизой дымке. И когда

Так грустно, тихо. И когда

Все словно медлит. И когда

Везде туман, везде вода.

Но для Кропивницкого это было лишь «промежуточным пунктом». Он сделал совсем уж неожиданный ход: заполнил прозрачное пространство вокруг незримого дыхательного пунктира словами и вещами нового, окружающего его мира, причем – из самого непрезентабельного, пролетарски-обывательского, нище-физиологического его слоя.

У забора проститутка,

Девка белобрысая.

В доме 9 – ели утку

И капусту кислую.

Засыпала на постели

Пара новобрачная.

В 112-й артели

Жизнь была невзрачная.

Шел трамвай, киоск косился,

Болт торчал подвешенный.

Самолет, гудя, носился

В небе, словно бешеный.

Это мир настолько советский, что почти уже не советский. Это все не то чтобы запретное, но настолько приземленное, физиологичное, плотское, что советская литература об этом специально не говорит. Если же советский (он же антисоветский) писатель заговорит об этом, то лишь для того, чтобы осудить (или оправдать) «невзрачную жизнь». А Кропивницкий не осуждает, не оправдывает. Он просто любуется этой невзрачной жизнью, этой уткой, этой девкой, этим самолетом как феноменами бытия. И это то, что дает, точнее, что позволяет сохранить и передать словами прежний способ дыхания. Внеоценочный взгляд свободного человека, человека играющего – в мире, где есть только борьба за выживание, или (на следующем этапе) борьба за быт. И этой борьбой тоже можно любоваться – как бытийственной (еще не бытовой) формой, даже не «остраняя» ее, а просто созерцая ее тайну.

Нужны вещи для уюта,

Для уюта и красы:

На руку надеть часы,

Золотые вставить зубы,

Краскою покрасить губы,

На ноги надеть капрон

И купить себе бостон.

Граждане, располагайтесь

По хозяйски там и тут!

Эх, хорош земной уют!

Хороши земные вещи:

Керосинки, лампы, клещи.

Кропивницкий «возводит в перл» обывательское сознание не в его парадоксальных вывертах, как Олейников, а в его нормальности, в его правоте, которую он принимает всерьез. Поскольку это «обывательщина» нищеты, в ней есть экзистенциальная глубина, глубина элементарной вещности, элементарных желаний и отношений. «Тайна мировая» именно в этом. Дело даже не в том, что в его «Доме» читается ритм «Снега» Анненского, что в его небрежной интонации временами слышится нота Кузмина. Дело в свободе и чувстве тайны.

2

Ян (Яков Абрамович) Сатуновский, житель Электростали и гость Лианозово, родился в 1913 году. Он был ровесником Сергея Михалкова и Ярослава Смелякова…

И по происхождению, и по году рождения он был человеком новой выделки – но из тех, кто еще мог наблюдать остатки прежнего мира и «сравнивать», и даже испытывать некие исходящие от этого мира соблазны (другое дело, что сам он их, похоже, не испытывал). Те, кто был на пять лет моложе, изначально не знали вообще никакой альтернативы. Видимо, необходимо еще и еще раз пояснить: речь идет не о политической или идеологической преданности режиму, а о тотальной зависимости от языка и понятийной системы этого общества. О принадлежности этому языку. Все это пока что совершенно внеоценочно.

Из современных ему «официальных» поэтов Сатуновский принимал и любил Бориса Слуцкого. Советская культура была по природе своей имитационной, а Слуцкий пробовал отказаться от имитаций. Вместо игры «в Некрасова», «в Гумилева», на худой конец немудреной риторики à la поздний Маяковский, он стал просто изъясняться бытовым и газетным советским языком, приблизительно ритмизуя его и не слишком щеголевато рифмуя. Оказалось, что в этом – поэзии больше. (Почему он все-таки рифмовал – отдельный вопрос. Может быть, дело в том, что верлибр в 1950-е годы воспринимался не как минимум формы, а именно как «форма», причем щеголеватая, заграничная. А Слуцкий хотел – минимума, аскезы.)

Но со всем этим Слуцкий не стал бы значительной фигурой, не замахнись он на самое