Пламенев. Книга 6 - Сергей Витальевич Карелин

За спиной у него — рукоять полуторного меча. Металл отливал тусклым внутренним светом. Духовное оружие. Такое же, как мой топор, как рапира Катерины.

Группа подошла вплотную. Я стоял не двигаясь, глядя на темноволосого. Вирр прижался к ноге, шерсть на загривке не поднялась, но я чувствовал — он настороже.

Темноволосый смотрел на меня. В его глазах не было дружелюбия. Только холодное, оценивающее внимание. Он скользнул взглядом по моему лицу, по топору за спиной, по Вирру, по старому рюкзаку, который я держал в руке.

— Ты, — сказал он, обращаясь ко мне напрямую, без какого-либо приветствия. — О чем ты говорил с Катериной вчера вечером на привале?

Илья шагнул вперед. Сжал кулаки, поднял плечи, готовясь к отпору. Но один из парней за спиной темноволосого — коренастый, с бычьей шеей и короткими пальцами, унизанными медными кольцами, — шагнул наперерез и грубо схватил его за плечо.

— Не лезь, — сказал он.

Голос низкий, с угрозой. Пальцы впились в ткань формы.

Я почувствовал, как Илья напрягся. Его дыхание стало чаще, плечи дернулись — он попробовал стряхнуть руку. Коренастый не отпустил, только сжал крепче.

Положив руку ему на плечо, поверх чужой руки, я надавил на запястье так, что коренастому пришлось охнуть и убрать захват.

— Я разберусь, — сказал тихо. — Иди к выходу. Я догоню.

Илья колебался секунду. Я видел, как его лицо дернулось — не от страха, от злости. Потом он кивнул. Бросил на группу короткий холодный взгляд и ушел быстрым шагом. Коренастый проводил его взглядом, хмыкнул, но останавливать не стал.

Я повернулся к темноволосому.

— Сначала представься.

Он усмехнулся. В усмешке виделось пренебрежение — открытое, даже не пытающееся маскироваться. Губы скривились, голова чуть наклонилась, будто он разглядывал что-то забавное.

— Вежливость к деревенщине можно не проявлять. — Он сделал шаг вперед, сокращая дистанцию. Теперь между нами было меньше метра. Я чувствовал его дыхание — спокойное, размеренное. — Тем не менее, может быть, это поможет тебе осознать свое положение. Юрий Железный. Двоюродный брат Георгия Железного. Жениха Катерины.

Он назвал фамилию так, будто она должна была объяснить все. И в какой-то степени объясняла. Железные из Вязьмы. Те, кто правит уездным центром. Те, перед кем Топтыгины — мелкая сошка.

Я кивнул. Все встало на места. Ему на самом деле было плевать, о чем именно я говорил с Катериной. Он просто меня предупреждал. Такие, как я, не должны смотреть на ту, кто предназначена его брату. Даже случайно. Даже если она сама подошла.

Слова были неприятными. Но в целом мне было все равно. Я не хотел ввязываться в конфликт в первый же день. Не хотел привлекать внимание, которого мне и так хватало. Протекторат Топтыгиных не защитит, если Железные решат сделать из меня объект показательной расправы.

— Понял, — сказал я. — Держаться от Катерины подальше. Хорошо.

Сделал шаг в сторону, чуть отворачиваясь и собираясь уйти.

— Стой.

Голос Юрия стал жестче. Не громче, но в нем появилась сталь. Я остановился.

— Я спросил: о чем вы говорили?

Я помолчал секунду. Если скажу правду — что обещал бороться за первое место, а она обиделась, — он решит, что я выпендриваюсь. Но мне было сложно представить, какая ложь могла бы его удовлетворить.

— Это ее личное дело, — ответил, не оборачиваясь. — Или хочешь влезть в дела невесты своего брата?

Он шагнул ко мне, и я повернулся к нему так резко, что он дернулся. Я видел его лицо во всех деталях: скулы острые, глаза холодные, губы сжаты. Под левым глазом едва заметный шрам — старый, побелевший.

— Еще раз подойдешь к ней, — его голос стал тихим, вязким, — и я сотру тебя в порошок. Неважно, сколько баллов ты наберешь. Ты меня понял?

За его спиной группа подпевал переминалась с ноги на ногу. Коренастый потирал ладонь, другой парень, тощий, с длинными руками, поигрывал ножом в ножнах — щелкал застежкой, открывал, закрывал. Двое других стояли неподвижно, но я видел, как их взгляды скользят по моим рукам, по топору, по Вирру.

Я смотрел на Юрия. Внутри поднималась холодная злость. Не на него — на ситуацию. На то, что я вынужден выбирать между молчаливым отступлением и конфликтом, в котором, по сути, был обречен на поражение чисто в силу разницы положений.

Драки не хотелось. Но и уступать просто потому, что кто-то громче всех крикнул, я не привык.

— Если у тебя есть вопросы, — голос мой стал таким же тихим, как его, — можешь попробовать начать драку. Тогда посмотрим, сможет ли фамилия Железный уберечь тебя от дисквалификации. Что-то мне кажется, Борис будет очень рад выкинуть из лагеря за шкирку участника, который просочился на экзамен в обход возрастных ограничений.

Юрий замер.

На его лице мелькнули ярость, расчет, сомнение. Зрачки сузились, губы дернулись, будто он хотел что-то сказать, но сдержался.

Он смотрел на меня, на Вирра, который поднялся и стоял, скаля клыки. Шерсть на загривке волка стояла дыбом, из пасти вырывалось низкое, предупреждающее рычание.

Я видел, как в его глазах борются гордость и осторожность. Группа за его спиной замерла. Они не слышали, что именно я сказал, но по нашим позам было очевидно, что это было не что-то из того, что Юрий хотел бы услышать. Двое из них даже сделали шаг вперед, готовясь.

Юрий поднял руку, останавливая их. Жест был коротким, резким. Они замерли.

Осторожность победила.

Он хмыкнул — коротко, будто выдохнул. Губы разжались, плечи чуть опустились.

— Не нарывайся, — бросил он, развернулся и пошел прочь. Сапоги заскрипели по утрамбованной земле.

Группа двинулась за ним, расступаясь, обтекая меня с двух сторон. Коренастый прошел близко, плечом к плечу, я почувствовал его дыхание — кислое, с перегаром. Тощий щелкнул застежкой в последний раз, убирая нож, и прибавил шаг.

Виктор, шедший последним, оглянулся. В его взгляде мелькнуло что-то — я не успел прочитать. Страх? Злорадство? Удовольствие от того, что конфликт разгорается, а он явно на стороне сильных? Он отвел глаза, отвернулся и прибавил шаг, догоняя остальных.

Я смотрел вслед, пока они не скрылись за палатками. Их голоса стихали, смешиваясь с общим шумом лагеря. Кто-то кашлянул, кто-то крикнул, кто-то засмеялся — далеко, у кухонь.

Развернулся и пошел к